Почему китайские и западные ученые не понимают друг друга?

В западной академической традиции (включая Россию) думать самостоятельно — это насущная необходимость. К этому приучают, этого требуют, и после нескольких лет пребывания в академической среде свобода мысли входит в привычку и воспринимается как неотторжимое право, которым можно пренебречь только по лености.

Башня Боята в Пекинском университете
Башная Боята. Одно из самых известных строений в кампусе Пекинского университета

В китайском академическом сообществе право на свободу мысли нужно заслужить. Для этого нужно быть очень амбициозным и очень талантливым: по компетенции нужно сравняться с учителями или даже превзойти их. Нужно в совершенстве освоить ремесленную составляющую своей науки (любая серьезная академическая работа включает большой элемент ремесла), и только после этого сообщество признает за тобой право на собственные идеи. Это сообщество уважает мастеров, а не изобретателей. Разница между этими двумя фигурами очень существенная: мастер совершенствуется в преподанной ему традиции и осмеливается улучшать ее только тогда, когда сам в полной мере ей овладеет, в то время как изобретатель, знакомится с традицией лишь для того, чтобы понять, чего ему в ней не хватает, а поняв, компенсирует обнаруженный пробел собственным изобретением.

Оба подхода, превратившись в догму, порождают толпы инвалидов. Китайский культ мастерства отсекает право на свободу мысли у всех, за исключением горстки людей исключительных способностей, способных полностью освоить мастерство в считанные годы, в то время как большинство людей со средними и даже с хорошими данными навсегда остаются в роли подмастерьев. Западный культ изобретательства порождает толпы крикунов, неспособных на подлинные открытия, но позволяющих себе “оригинальничать”, не ознакомившись толком с тем, что уже создано до них.

Башня Карфакс, Оксфорд
Башня Карфакс. Центральное сооружение Оксфорда (фотография Martin Petitt)

P.S. Все вышесказанное касается только гуманитарных наук и отражает лишь личные ощущения автора; кроме того, и в западной, и в китайской академической среде всегда можно найти сотни исключений из общих правил.

Немного об оксфордских русистах

Сегодня во время “русского обеда”, который проводится у нас в колледже раз в триместр, немного побеседовал с преподавателями русского языка и истории о том, как они работают со студентами.

Отдельного отделения русистики здесь нет, поэтому русисты относятся либо к факультету современных языков, либо к истории, международным отношениям и т.д. Однако все бакалавры-русисты сосредоточены на факультете современных языков. В международные отношения и политологию они переходят только начиная с магистратуры. При этом чистых русистов практически нет: большинство студентов, помимо русского, изучают еще какой-нибудь иностранный язык.

Подавляющее большинство поступающих уже изучали русский в школе и в какой-то степени им владеют. Ситуации, когда студенты изучают язык с нуля, исключительны, но иногда это случается, и таким людям приходится очень тяжело работать. Если кому-то хочется усовершенствовать свой русский в естественной языковой среде, они могут воспользоваться возможностью провести год в России, чаще всего в Ярославле (хотя к нам в ИСАА МГУ тоже приезжали оксфордские студенты-русисты, чтобы… изучать в Москве китайский).

На первом курсе читают общий курс русской литературы от Державина до Довлатова. Стараются держаться ближе к тексту, подбирая небольшие по объему произведения (несколько стихотворений Державина, “Мцыри” Лермонтова, “Медный всадник” Пушкина и т.д.). Во время экзамена от студентов требуют знания произведений близко к тексту — нужно быть в состоянии дать обстоятельный языковой и содержательный комментарий к случайному фрагменту изученного ранее произведения. Со второго курса занятия ведутся уже на индивидуальной основе (так называемые tutorial), и преподаватели подбирают те произведения и те периоды, которые интересны конкретным студентам, поэтому каждый год им приходится преподавать что-то новое.

Примерно так же ведется работа с магистрами и докторантами, у каждого из которых свои интересы. Насколько я могу судить, здесь очень популярно сравнительное литературоведение: писать диссертацию про одного Достоевского скучно, а если вместе с Бальзаком — интереснее.

Что касается уровня студентов, то в Оксфорде на это, в целом, не жалуются, хотя жалуются на школьную систему. В частности, лет пятнадцать назад преподавание иностранных языков в британских школах перестало быть обязательным, в результате качество изучения иностранных языков сильно снизилось, причем этот спад продолжается до сих пор. Однако студенты приходят способные, и благодаря этому университету удается выравнивать баланс. Немного уходя от темы, замечу, что изменения в системе образования затрагивают не только преподавателей иностранных языков: пожилой профессор-антиковед, с которым я ранее беседовал на ту же тему, признался, что нынешние студенты очень мало начитаны. Впрочем, он не стал жаловаться на всеобщий упадок, отметив, что современные студенты, несмотря на менее солидную подготовку, пишут гораздо интереснее.

Вообще, между русистикой и антиковедением в Оксфорде больше общего, чем может показаться: такие специальности, как правило, выбирают не для куска хлеба, а в силу достаточно глубокой личной заинтересованности в чем-то из области разумного, доброго и вечного.

Две недели назад в Оксфорд приезжал Мартин Керн из Принстона, один из наиболее уважаемых в отрасли специалистов по древнекитайской письменной культуре. В Оксфорде он выступал в трех жанрах: в первый день — на междицсциплинарном семинаре в Queen’s College перед аудиторией, не имеющей ни малейшего представления об изучении бамбуковых планок, массово закупаемых на черном рынке в Гонконге; во второй день — с лекцией перед чуть более подготовленной аудиторией в Синологическом институте на тему “Канона Яо” 堯典 в Шан шу; на третий — на нашем еженедельном семинаре по чтению древнекитайских текстов.

Пожалуй, интереснее всего было посетить именно первую лекцию. Заявленная тема выглядела для неспециалиста отталкивающе: The “Jinteng” Chapter of the Shangshu and its Newly Discovered Manuscript Version from ca. 300 BCE: Comparison and Methodological Considerations. Кажется, заголовок был специально составлен с целью отпугнуть всех колеблющихся, оставив лишь прожженных древников, способных с равным удовольствием грызть бамбук, папирус и месопотамскую глину. Однако стиль лекции не соответствовал названию: она была подана очень умело, и любой некитаист мог слушать без напряжения. Даже показательное прочтение с разбором текста Керну удалось преподнести так, чтобы, с одной стороны, не перегрузить неспециалистов, а с другой — не уйти от текста в область банальностей и общих рассуждений. Сначала Керн говорил об изучении древнекитайских текстов археологического происхождения: от первых находок в начале XX в., до археологических открытий 70-х гг. — и до критики сложившейся сегодня криминальной индустрии по продаже незаконно выкопанных бамбуковых планок (аутентичных и поддельных) наиболее богатым китайским университетам через посредников на черном рынке. Основной мессидж — пока к анализу артефактов не будут допущены неангажированные специалисты из-за рубежа, мы не можем уверенно говорить о подлинности того, что изучаем, а также будем терять массу важных для реконструкции текста деталей, которые можно выявить при непосредственном доступе к планкам, но которые остаются неучтенными (чаще всего по неведению) при публикации. Вторая часть лекции была посвящена прочтению первых пяти (из шестнадцати) планок текста, с кратким экскурсом в общие проблемы прочтения и интерпретации подобных текстов.

Перед лекцией в Синологическом институте в четверг студентам удалось по традиции затянуть Керна в тайский ресторан возле автобусного вокзала, где он рассказывал оксфордским студентам об американском образовании. Керн немец, но сейчас он вращается в американской среде, и в целом отзывается о ней с симпатией. Если немцы, по его словам, склонны всю работу делать сами, то американцы работают в команде. Самый простой способ решить сложную исследовательскую проблему, требующую специальной компетенции, которой ты в данный момент не обладаешь, — написать коллеге-специалисту, и он ответит. Благодаря такому отношению проблемы решаются быстрее, а люди в отрасли становятся лучше информированы о работе друг друга. Кстати, сам Мартин Керн читает присылаемые ему материалы и методически отвечает на письма незнакомцев, даже тех, которым не может непосредственно помочь.

Мартин Керн также советует не сидеть на одном месте и не пренебрегать возможностью провести семестр в каком-нибудь другом приличном университете. В качестве примера он привел программу по студенческому обмену между Принстоном и Оксфордом, увы, как потом выяснилось, для студентов нашей специальности закрытую.

Вообще, у Керна несколько режимов общения: разговор с коллегами и разговор со студентами он ведет в разных регистрах. Причем, складывается ощущение, что со студентами ему приятнее. Коллег он знат и встречается с ними регулярно. Очередной разговор с ними уже не может много прибавить или убавить. В то же время, при разговоре со студентами, во-первых, он имеет дело с более податливым материалом, а во-вторых, со многими из них встречается в первый и последний раз, что придает разговору легкий драматический оттенок —  от Керна от требует чуть большей выкладки, а в свежие студенческие головы его содержание западает глубже… Впрочем, я начинаю додумывать за Мартина Керна вещи, о которых он не говорил.

Пятничный семинар был посвящен более внимательному чтению недавно опубликованного в составе коллекции бамбуковых планок университета Цинхуа варианта главы “Цзинь тэн” 金滕 из Шан шу. Собственно, занятие было в большей степени посвящено не чтению как таковому, а демонстрации технологии разбора текста, с обзором инструментов и методов, которые следует использовать в этой работе (классические работы китайских исследователей по Шаншу, фонологические словари, базы данных вариативных написаний на китайских сайтах сообществ по изучению текстов на бамбуковых планках и т.д.). Тем из нас, кто уже занимается древними текстами, ничего принципиально нового этот семинар не открыл — но в этом и заключается его основная ценность: показать более эффективные способы работы с уже знакомыми инструментами и вселить уверенность в том, что накопленный инвентарь и набор знаний достаточен для практической работы. Впрочем, семинар понравился не только древникам, и после семинара многие студенты, очень далекие от древнекитайских текстов, делились впечатлениями, говоря, что было очень здорово.

О лейденской синологии

Оксфордская синология все более становится лейденской. Сначала сюда приехал мой научный руководитель, получивший там PhD, потом его студент (мой добрый друг и коллега), закончивший там бакалавриат и магистратуру. С текущего семестра — Баренд тер Хаар — в свое время руководивший работой моего научного руководителя.

И дело не в том, что в Оксфорде не хватает своих людей — просто, в Лейдене уже давно налажен процесс подготовки высококлассных специалистов, а для университета в первую очередь важен уровень специалиста, а не его национальность. Готовят в Лейдене на удивление добротно. Пока ты знаком лишь с одним из тамошних выпускников, кажется, что перед тобой исключительно талантливый исследователь, всего добившийся своими силами, как это обычно происходит у нас. Но потом, по мере того как круг лейденских знакомых расширяется, понимаешь, что школа там означает немного больше, чем у нас.

Одна из особенностей лейденской синологии, где Лейден явно дает фору и нам, и большинству других мировых университетов, — солидная языковая подготовка. За три года в Лейдене выпускают специалистов с приличным знанием языка, полностью готовых к работе в поле. Так было в 1979 г., когда Баренд тер Хаар, закончив три курса бакалавриата, приехал в Шэньян, где занимался уже не современным языком, а древнекитайским с двумя индивидуально приписанными к нему профессорами (увы, современному студенту на такую роскошь рассчитывать не приходится; тер Хаару чрезвычайно повезло, что он попал в Китай на рубеже эпох, когда страна уже открылась, но иностранцы по-прежнему были большой редкостью и пользовались всяческими привилегиями). Примерно так же обстояли дела и с моим коллегой, который комфортно посещал семинары по древним текстам вместе с тайваньскими студентами после тех же трех лет обучения в Лейдене. По словам тер Хаара, такой уровень языковой подготовки — это правило, а не исключение.

Если бы мне поручили составить проект по реформированию системы преподавания китайского языка, я бы в первую очередь отправился с экскурсией в Лейден. Мечты… (Замечу в скобках, что наш уровень языковой подготовки неплох, но определенно мог бы быть — и должен быть — гораздо выше.)

Вообще, отношение Баренда тер Хаара к научной работе очень своеобразное. Его основной принцип — исследовать играючи и никогда не становиться скучным узким специалистом. Именно по этой причине он никогда не останавливается в своем метании от темы к теме: дописав до половины одну монографию, он уже начинает думать о другой. Однако работу на полпути не бросает, а честно доводит до публикации. Можно спорить о том, насколько такой подход хорош или плох в плане подготовки научных работ, но работа ученого не сводится к статьям и монографиям — не меньшее значение имеет число и уровень подготовки студентов. А студентов у тер Хаара много, области интересов у них самые разные, и при этом многие из них стали заметными в мировой синологии специалистами. Далеко не всем узким исследователям удается быть настолько продуктивными педагогами.

Любопытно, как Баренд тер Хаар ранжирует языки в порядке их важности для работы китаиста. Английский и оба китайских (древний и современный) не обсуждаются — это само собой разумеется. Первым пунктом идет французский — особенно если речь идет об исследованиях в области религии. Далее — японский, и только после него немецкий. Уровень минимального достаточного для работы знания языка для каждого человека разный, но для тер Хаара показатель достаточного владения японским — это возможность прочтения двух страниц научного труда в час. Вполне решаемая для китаиста задача, причем в разумные сроки — год-два целенаправленного изучения.

Наиболее понравившийся мне совет от тер Хаара — всю литературу нужно учитывать в библиографии, но читать книги целиком нельзя ни в коем случае: во-первых, книг написано слишком много и перечитать их все невозможно; во-вторых, далеко не все книги заслуживают вдумчивого чтения. Поэтому основной метод работы с литературой — курсивное чтение.

Рекомендация очень дельная, особенно когда попадаешь в место с хорошей библиотекой, где научная литература вдруг перестает быть дефицитным товаром и становится бедствием: книжные полки в комнате заполняются сами собой, а списки интересной литературы растут в несколько раз быстрее, чем ты успеваешь с ними справляться. Поэтому выборочное и курсивное чтение — это базовый навык, необходимый для выживания в современной академической среде.

Британские ученые переходят в открытый доступ

Британское научное сообщество оживилось. В прошлом году организация Research Councils UK (RCUK), объединяющая семь отраслевых фондов по поддержке перспективных исследований, приняла решение, что все результаты работ, выполненных при ее поддержке, должны публиковаться в открытом доступе. Материал должен быть бесплатно  опубликован в течение полугода после публикации — либо в окончательном виде на сайте издателя, либо в онлайновом депозитории близком к окончательному варианте (после рецензирования). Поразительно, но факт: решение было принято в ноябре 2012 года, и уже с 1 апреля 2013 года новые правила вступают в силу.

В Оксфорде, кстати, уже вовсю работает собственный депозитарий: некоторые ученые используют его просто как удобный инструмент, позволяющий сэкономить время на электронной переписке со студентами со всей планеты, которые просят выслать им копию какой-нибудь статьи. Кроме того, оксфордский депозиторий очень хорошо видно в Google, и у тех ученых, которые им пользуются, чуть выше шансы, что их действительно будут читать.

Очень хотелось бы, чтобы РГГФ и РФФИ последовали примеру. Хорошо, полгода для России слишком быстро, но почему бы не провести такую реформу за год?