Еще о Японии

Еще о Японии

Японские коллеги поражают тем, что в их отношении к текущей и завершенной работе не прослеживается существенной разницы. Посреди самой назойливой рутины их можно наблюдать в таком приливе бодрости, будто на следующий день они ожидают разделаться с проектом. Но когда этот момент настает и они представляют результаты коллегам, то делают это с исключительной будничной монотонностью: нормой считается погрузить в сон третью часть присутствующих, а спать во время докладов не считается зазорным.

dsc_0705
В Японии на каждом шагу много симпатичной керамики ручной работы…
dsc_0015_
… и вкус к ней сложился не одну тысячу лет назад.

Трудно отделаться от ощущения, что для многих японцев удовольствие от правильно выполняемой работы более значимо, чем удовольствие от предвкушения или созерцания результата. Когда речь идет о традиционных ремеслах, это позволяет им создавать замечательные вещи, которые очень оживляют повседневность. Когда речь идет о бюрократии, это приводит к вопиющей избыточности и затратности, которая, тем не менее, воспринимается как данность и не вызывает раздражения. Показательным кажется одно приключение, произошедшее со мной в Национальной парламентской библиотеке. Мне нужно было снять копию одной узкоспециальной диссертации на тему раннесредневековой военной истории Китая. Заполнив форму, я подошел к прилавку и передал ее – вместе с диссертацией – сотруднице библиотеки. В таких случаях ожидаешь, что сотрудница быстро пробежит по форме глазами, определит правильность заполнения и отправит на следующий этап процедуры. Однако на этот раз она принялась что-то очень внимательно рассматривать. Опасаясь, что я где-то допустил ошибку, я стал за наблюдать, что привлекло ее внимание, и обнаружил, что она неспешно, иероглиф за иероглифом, от начала до конца, сличает название диссертации на обложке с названием, записанным в моей заявке на копирование. Лишь убедившись в совпадении каждого иероглифа, она удовлетворилась и приняла заявку. Не думаю, что существовала вероятность, что я принес какую-то другую диссертацию на тему раннесредневековой военной истории Китая с похожим названием, но оценка вероятностей явно не входила в ее инструкцию.

dsc_0460
Обычное японское кладбище.
dsc_0464
Именные ведерки для уборки могил.

Кто в полной мере выигрывает от слепой приверженности к устоявшимся культурным практикам – это мертвецы. Маленькие кладбища, расположенные по соседству с буддийскими храмами и определяющие своеобразный “скорбный” облик японского буддизма, по опрятности и чистоте не уступают паркам и жилым кварталам. Взаимопроникновение мира мертвых и мира живых и вплетение памяти о предыдущих поколениях в городское пространство особенно резко контрастирует с нашими кладбищами за покосившимися бетонными заборами в бурьяновых зарослях на городских отшибах.

dsc_0037
Археология в сочетании с умеренной фантазией и японским усердием. Национальный исторический музей.
dsc_0075
Так делали китайские старопечатные книги. Но впервые мне это столь доступно показали именно в Японии. Национальный исторический музей.

Одно из ярких проявлений японского внимания к деталям и старательности – реконструкции в исторических музеях, в большинстве миниатюрные, хотя иногда выполненные и в натуральную величину. С их помощью любой ребенок может наблюдать целые панорамы из прошлого, что, пожалуй, много лучше, чем распространенная у нас практика экспозиции одиноких фрагментов, в полной мере “увидеть” которые дано лишь специалистам.

p1090355
Толстой с Достоевским в стандартном карманном формате.
p1110859
Самое ценное.

У японцев свое ощущение книги. Самый распространенный вариант – миниатюрные серийные издания в мягких обложках. В этом формате издают все: от литературной классики и научно-популярной литературы до манги и бульварных изданий. При этом книги разных издательств выдержаны в едином формате, что позволяет, купив симпатичную обложку стандартного размера, практически никогда с ней не расставаться. Другой типически японский формат – строгие научные монографии в серых картонных рукавах, почти всегда без оформления. В большинстве своем они продаются по запретительно высоким ценам, что, впрочем, имеет свои преимущества: такие книги не выходят из оборота, и граница между новыми и старыми книгами в магазинах стирается: книги из старых серий более чем полувековой давности стоят в одном ряду с совсем недавними публикациями, и порядок цен одинаков. Разумеется, крупные сетевые книжные магазины работают по известным рыночным правилам, но в специализированных частных магазинах по-прежнему много старой культуры: порой бывает трудно избавиться от ощущения грамотно, со знанием дела составленной библиотеки – с той лишь разницей, что любую книгу можно взять, оплатить и унести домой.

Advertisements

С британскими и китайскими археологами по Прибайкалью

С британскими и китайскими археологами по Прибайкалью

В Иркутск летели из Красноярска, где успели только посетить краеведческий музей. Его здание снаружи зачем-то раскрашено в “египетском” стиле, что на берегах сурового Енисея смотрится странно: так в Англии мог бы выглядеть передвижной летний цирк, но никак не главный музей в большом городе.

Красноярский краеведческий музей
Красноярский краеведческий музей

Впрочем, изнутри он производит гораздо более благоприятное впечатление. Археологии по сравнению с Минусинском здесь немного, но зато есть содержательная этнографическая экспозиция по коренным народам Сибири, где можно посмотреть не только на костюмы шаманов, но и на карты изменения этно-языковой ситуации в Сибири на протяжении последних столетий. На этих картах довольно наглядно показывают, в частности, как область распространения архаических сибирских языков быстро сокращалась под воздействием русского языка с одной стороны и тюркских языков (главным образом, якутского) — с другой.

Провинциальные краеведческие музеи для китайцев в новинку: собрание экспонатов по истории, археологии, и природе региона под одной крышей для них — свежая идея, которая позволяет создать картину места, не сводя ее к какой-то одной теме, будь то история, искусство или география. Англичанам эти музеи тоже интересны, но почти по противоположной причине: для них это памятник старого европейского энциклопедизма, который в самой Европе давно уступил место специализации, а вместе с ней — тематическим музеям.

Перелет с игривой авиакомпанией

Компания “Ираэро”, с которой мы летели до Иркутска, решила устроить небольшой розыгрыш и разослать всем пассажирам уведомление о том, что вылет самолета переносится на 16:45. Тем не менее, в расписании вылетов на сайте аэропорта по-прежнему значилось старое время: 15:50. Интригу решили сохранить до самого последнего момента: в аэропорту нам выдали посадочные талоны, на которых было напечатано 16:45, хотя на самом деле самолет вылетел на час раньше.

Вторым сюрпризом была смена самолета, обслуживавшего рейс. При заказе билетов Питер старался максимально все предусмотреть, компании с плохим рейтингом безопасности он сразу снимал со счетов и подбирая только те рейсы, которые обслуживаются приличными современными самолетами. “Ираэро” с легкостью перечеркнула все его старания, усадив нас на АН-24, построенный, когда нас с Питером еще не было на свете.

На борту Ан-24
На борту Ан-24

Впрочем, было интересно. Летая в новых “Боингах” и “Аэробусах”, воспринимаешь самолет как волшебную коробку с глубоко запрятанной начинкой, на поверхности которой — только блестящий пластик и герметически сшитые листы обшивки. В результате начинаешь воспринимать каждую деталь самолета с полумистическим пиететом, которого он, на самом деле, не заслуживает: вздрагиваешь, когда слышишь какой-нибудь странный шум или неожиданно ощущаешь струю холодного воздуха из щели.

Но когда летишь в “Ан-24” с его грубо, на манер железнодорожных вагонов сколоченными стальными листами, с болтающимися в проемах иллюминаторами, незахлопывающейся дверью в кабину пилотов и наваленным на передних местах — там, где у капиталистов бизнес-класс — багажом, то понимаешь, что самолет на самом деле довольно простая штука, которой не так много нужно для того, чтобы взлететь, долететь и приземлиться. То есть, объективно современные самолеты безопаснее, но субъективно они внушают чувство беспомощности, которого у пассажиров “Ан-24” нет.

В гостях у иркутских археологов

В воздухе Иркутска стоял легкий, но ощутимый привкус гари, горизонт был подернут дымкой, а на солнце можно было смотреть не жмурясь, как это обычно бывает в закопченных смогом городах северного Китая. Был самый разгар того лета, которое изрядно проредило леса бесхозного байкальского края.

Знакомое по Китаю солнце, на которое можно смотреть, не щурясь
Знакомое по Китаю солнце, на которое можно смотреть, не щурясь

В сувенирном магазине нам с Питером как переводчикам вручили десятипроцентный откат с покупок группы, вежливо поинтересовавшись, хотим ли мы их получить сейчас же, или же после того, как наши коллеги отойдут подальше. К сожалению, коллеги особо дорогих вещей не покупали, и мы заработали лишь 450 руб.

Встреча в Педагогическом институте Иркутского государственного университета
Встреча в Педагогическом институте Иркутского государственного университета

Коллеги-археологи из Иркутска принимали нас в Педагогическом институте Иркутского государственного университета. Обстановка была очень домашней — здесь не чувствуется какой-либо институциональной структуры и бюрократического церемониала. Специалистов можно пересчитать на пальцах, работают они в разных академических структурах, денег получают мало, и хотя отголоски их работы можно без труда увидеть на страницах западных журналов и на витринах японских музеев, у себя дома особой славой они не пользуются. Во всей этой простоте, впрочем, есть своя прелесть: во время перерыва на кофе можно было подойти и подержать в руках фрагменты той самой древней керамики, от создателей которой нас отделяет более 10000 лет и нескольких сот поколений. Для научного мира это безусловно сокровище, но здесь нет денег для того, чтобы обставить это сокровище всеми принятыми сегодня атрибутами: поместить в темный недоступный сейф, снять копии и показывать их в витринах специально сооруженного музея. В результате прошлое предстает в своей первозданной простоте, без мишуры, церемониала и посредников.

Глиняные черепки, которые могли бы быть национальным достоянием
Глиняные черепки, которые могли бы быть национальным достоянием

Больше всего запомнилось сообщение Евгения Инешина, который еще будучи студентом в 80-е годы написал курсовую работу по этим фрагментам керамики, датировав их палеолитом. Преподаватели не поверили и поставили четверку, хотя через много лет проверка радиоуглеродом его первоначальную гипотезу подтвердила. В последнее время Евгений, впрочем, нашел другую интересную тему: на территории Иркутской области он открыл доисторическое озеро, которое несколько раз обмелевало, а затем снова заполнялось водой. При каждом очередном запруживании озеро целиком погребало обширные участки ископаемого леса, которые уходили сначала под воду, а затем — под землю, где они и продолжали лежать, пока не привлекли внимание ученых. Сегодня эти деревья представляют собой уникальную базу данных для изучения палеоклимата: по ним можно реконструировать климатическую ситуацию для каждого года, когда они росли, прежде чем были затоплены озером. А поскольку таких затоплений было несколько, то это открывает колоссальные возможности не только для изучения древнего климата и сопоставления его с современным, но и для изучения климатической динамики на протяжении десятков тысяч лет.

Многие подробности, связанные с работой археологов в Иркутске, я узнал, когда помогал Сюй Тяньцзиню расспрашивать Евгения Инешина по дороге на Байкал. Картина была довольно грустная: государственного финансирования почти нет, деньги на интересные раскопки приходится добывать, откладывая часть выручки с коммерческих проектов (также, между прочим, весьма скромной). Транспортные условия при этом довольно сложные, и иногда приходится работать в местах, отстоящих от ближайших поселений на 800 км.

Сюй Тяньцзинь заметил, что нынешнее положение дел у иркутских коллег сильно напоминает те условия, в которых китайским археологам приходилось работать в 80-е годы. Когда он назвал суммы, выделяемые в Китае на археологические раскопки, Евгений Инешин заметил, что в России финансирование в подобных масштабах есть лишь у нескольких проектов, включая Новгород Великий и Денисову пещеру.

Следы древних рыболовов и охотников на нерпу

Несколько дней мы провели на турбазе на берегу Байкала, к которой подъезжали вечером, наблюдая за змейками пожаров по окрестным склонам.

На берегу Байкала
На берегу Байкала

Непосредственно с Байкалом нас знакомила Ольга Горюнова, сотрудница Иркутской лаборатории археологии и палеоэкологии, входящей в структуру Института археологии и этнографии СО РАН. Первый памятник, с которым мы познакомились — петроглифы на утесе Саган-Заба, относящиеся к бронзовому и железному веку. Утес расположен в небольшой живописной бухте, к которой нужно спускаться по отвесному лесистому склону, где в тени лиственниц то тут, то там попадаются кусты дикой смородины. Эти изображения нанесены на скалу у самой кромки озера, и потому постоянно подвержены действию ветра и воды, под действием которых разрушаются с такой скоростью, что лишь за прошедшие сто лет часть из них была навсегда утеряна.

Исчезающие петроглифы Саган-Забы
Исчезающие петроглифы Саган-Забы

На второй день Ольга Ивановна знакомила нас с загадочными стенами железного века на стоянке Итыркей. Назначение этих стен до сих пор остается неизвестным: само собой, выдвигалась гипотеза о том, что это оборонительные сооружения, кто-то говорил, что это ограды для скота. Ни одна из них не представляется вполне убедительной.

Итыркей. Стены неизвестного назначения
Итыркей. Стены неизвестного назначения

Археология Байкала основана на изучении прибрежных летних стоянок, куда в древности люди приходили жить летом, занимаясь рыбной ловлей и охотой на нерпу. На зиму они уходили в какие-то другие места, пока что не разведанные и не изученные. И хотя сезонный режим оставался неизменным на протяжении тысячелетий, жизнь не стояла на месте, и старые археологические культуры сменялись новыми. В 1912 г. будущий профессор Бернгард Петри впервые провел разведку на памятнике Улан-Хада с толстым культурным слоем в 11 слоев; впоследствии его работа стала основой для археологической периодизации региона (сам Петри был расстрелян в 1937 г.). Археологические находки (фрагменты керамики, отщепы каменных орудий) легко можно собрать прямо под ногами: если присмотреться, то минут за пять-десять можно насобирать с поверхности целую горсть археологии. Для меня это удивительно, и мне кажется, что здешние места чрезвычайно изобильны. У китайцев впечатление ровно противоположное: здешняя археология представляется им очень бедной, и на аналогичном археологическом памятнике в Китае находок было бы в десятки раз больше. Плодородные китайские долины были не в пример более обжиты с самой глубокой доисторической древности.

Рядом с памятником — дачи государственных чиновников и турбаза, где недавно проводили раскопки неолитических погребений, выложенных каменными плитами. После раскопок владельцы турбазы решили “реконструировать” погребения, опираясь на собственное понимание неолитической археологии, при этом погребальные конструкции круглой формы превратились в квадратные.

Неолитическое погребение после любительской реконструкции
Неолитическое погребение после любительской реконструкции

Облепившие Байкал со всех сторон туристические курятники производят на англичан гнетущее впечатление. Вроде бы, прекрасное место, и можно было бы сделать здесь приличное место для отдыха, лишь приложив к тому усилия, — но усилий никто не прикладывает. Стали говорить об условиях, в которых существует российский бизнес, включая бизнес по строительству курятников на берегу Байкала, и о российской коррупции. Когда речь зашла о том, что нынешняя система власти предполагает хозяйственную безнаказанность чиновников взамен на политическую лояльность, Джессика заметила, что похожая система была в ходу у кочевников. Если в земледельческом мире избыточный продукт накапливали за счет урожая, то в кочевом мире его накопляли путем захвата. И кажется, этот элемент культуры древних степняков в современном мире еще не изжит.

В составе британско-китайской археологической экспедиции. Минусинская котловина

В составе британско-китайской археологической экспедиции. Минусинская котловина
В Саянах. Ойское озеро
В Саянах. Ойское озеро

Когда спускаешься в Минусинскую котловину с живописно-диких, но прореженных участившимися в последние годы лесными пожарами Саян, вдруг оказываешься в лесостепи, очень напоминающей Слободскую Украину. Если приспособиться, то очень скоро начинаешь различать в рельефе слегка возвышающиеся плоские холмики. Это и есть курганы, и их здесь тысячи: начиная от бронзового века и заканчивая средневековьем; от совсем миниатюрных до гигантских. Несмотря на всю знаменитость причерноморских скифских могил и связанную с ними романтику, приходится признать, что по части курганов Минусинская котловина дает Украине фору во всех отношениях.

Минусинская лесостепь
Минусинская лесостепь

Китайская архитектура на Боярской писанице

Основные археологические памятники Минусинской котловины находятся в открытой степи, всегда малолюдной, так что при посещении остаешься с этими памятниками один на один посреди пустой — до самого горизонта — степи. В первую очередь мы отправились на Боярскую писаницу, приходящуюся на период перехода от тагарской к таштыкской культуре (приблизительно III-I вв. до н.э.). Тагарская культура (начало – середина I тыс. до н.э.) создала превосходный комплекс бронзовой металлургии, и похоже, что именно привязанность европеоидных тагарцев к доведенному ими до совершенства, но отжившему свой век бронзовому делу стала одной из причин их покорения монголоидными таштыкцами, пришедшими в Минусинскую котловину с более грубым, но зато и более эффективным железным оружием. (Хорошая притча для любителей откладывать реформы; вообще, археология может преподносить очень запоминающиеся уроки.) В итоге старое население было покорено, и элементы таштыкской культуры стали знаками высокого статуса и престижа. Одна из особенностей таштыкской культуры — керамические погребальные маски, которые накладывались на лица умерших и, видимо, в какой-то степени сохраняли их прижизненный облик. В одном из погребений была обнаружена женщина европеоидного типа, на лицо которой была наложена маска с монголоидными чертами, что, по-видимому, было связано со стремлением больше походить по облику на новых господ.

“Фанзы” Боярской писаницы

От многочисленных наскальных изображений, разбросанных по всей Южной Сибири, Боярскую писаницу отличает наличие строений вдобавок к обычному репертуару: животным, людям и колесницам. По мнению Юрия Есина, функциональное назначение домов на этих изображениях — служить жилищем для духов умерших. Дома здесь встречаются нескольких типов, включая один тип с характерными “китайскими” крышами с воскрилиями (фэйянь 飛檐).

Богатства енисейских кыргызов и подводная археология Енисея

От Боярской писаницы отправились в Копёнский Чаатас, могильный комплекс енисейских кыргызов IX-X вв. н.э. Во времена дикого освоения Сибири этот могильник неоднократно подвергали ограблениям, разрабатывая его сокровища чуть ли не в промышленном масштабе, и сегодня своей изрытой поверхностью он напоминает не столько средневековое кладбище, сколько место интенсивных бомбежек. По всей логике, к XX в. все здесь должно было быть расхищено, но С.В. Киселеву и Л.А. Евтюховой удалось в 1939 г. добыть — уже после неоднократных разграблений — несколько килограмм золотых и серебряных изделий. К сожалению, часть комплекса ушла под воду во время строительства Красноярского водохранилища. Поверхность этого водохранилища смотрится довольно живописно на фоне хакасских холмов, но сто лет назад широкая лента Енисея, наверное, выглядела привлекательнее.

Копёнский Чаатас
Копёнский Чаатас

От водохранилища пострадал отнюдь не только Чаатас. Объем разведывательных работ, проведенных перед строительством, был очень мал, и масса неизученных памятников ушла под воду. Часть их них еще можно изучать весной, когда воду из водохранилища на время спускают и на некоторое время открывается ушедшая под воду поверхность. Подобные вылазки в зону затопления — одно из занятий Юрия Есина: так, нынешней весной ему удалось обнаружить несколько не изученных ранее тюркских стел с надписями. С каждым годом под действием воды эти надписи становятся все менее различимыми, и через несколько десятилетий прочитать их уже станет невозможно.

На берегу Красноярского водохранилища
На берегу Красноярского водохранилища

Таштыкский Изенгард

Металлургия — особенно актуальная тема при изучении древних контактов Китая и Южной Сибири. Сейчас становится все яснее, что металлургия бронзы в Китай пришла извне, несмотря на все своеобразие китайской традиции, но когда и как это произошло, по-прежнему непонятно. Поэтому было интересно посетить комплекс древних железоплавильных печей на памятнике Толчея (I-V вв. н.э.), относящемся к таштыкской культуре. Сегодня это тихий вытянутый овраг, расположенный напротив горного отрога, но полторы-две тысячи лет назад здесь стоял густой дым и располагались десятки железоплавильных печей, из которых только 16 изучено археологами и еще около 100 ждут своего времени. Благодаря удобному расположению, печи по краю оврага получали постоянный приток воздуха, необходимого в железоплавильном деле, в связи с чем древние и облюбовали это место. (Впрочем, еще до таштыкцев чуть поодаль в здешних местах располагались бронзолитейные мастерские тагарской культуры, от которых остались массивные — в несколько метров — слои шлака.)

Толчея. Во времена таштыкской культуры здесь были десятки железоплавильных печей
Толчея. Во времена таштыкской культуры здесь были десятки железоплавильных печей

Многое о людях, которым принадлежали железоплавильни, неизвестно, и отчасти это связано с тем, что археологов в первую очередь интересуют курганы. Курган легко найти, и если он не разграблен, то всегда существует вероятность выкопать какие-нибудь сокровища. Раскопка поселений — дело, требующее более тщательного поиска и терпения. Поэтому поселения таштыкской культуры до сегодняшнего дня остаются неизученными, в связи с чем люди, менее знакомые с регионом, порой думают о таштыкцах как о “чистых” кочевниках, вообще не имевших поселений, что не соответствует действительности.

Гигантские курганы Хакасии

Вдохновленный успехами при раскопках Аржана-2 в Туве, Герман Парцингер нашел финансирование на раскопку масштабного кургана тагарской культуры IV-III вв. до н.э., расположенного поблизости от села Московское и носящего характерное имя: Барсучий лог. Однако курган оказался тщательно и аккуратно разграблен, и археологам ничего не досталось. Впрочем, даже разграбленный и раскопанный курган выглядит очень величественно за счет массивной прямоугольной ограды из каменных плит. Многие из этих плит, по-видимому, были принесены с памятников предшествующих археологических культур, и на них часто встречаются писаницы. Сегодня можно рассмотреть лишь часть этих изображений — на тех плитах, которые положены снаружи и ничем не перекрыты, но наверняка масса изображений остается сокрытой в толще ограды.

Курган Барсучий лог
Курган Барсучий лог

Работа археологов принесла кургану популярность, и сегодня рядом с ним расположена специальная площадка для отправления религиозных ритуалов, по-видимому, не простаивающая без дела. Удивительно, как ограбленное в древности тагарское погребение вдруг стало священным местом для людей XXI века.

Камни из ограды кургана
Камни из ограды кургана

Когда покидали памятник, Юрий решил продемонстрировать собственную технику по снятию оттисков с наскальных надписей. Сталкиваясь с петроглифами быстро понимаешь недостаточность фотографии: рельефные детали древних изображений на снимках плохо заметны и теряются в естественном узоре камня, растительности и следах выветривания. В Китае есть традиционный способ решения этой проблемы: испокон веков китайцы сохраняли в камне важные тексты и даже лучшие образцы каллиграфии, обеспечивая их сохранность от пожаров и изнашивания. Однако высеченное в камне изображение с собой не унесешь, поэтому китайцы давным-давно изобрели технологию создания копий в неограниченном количестве. К поверхности прикладывают влажный лист тонкой бумаги, придавливают его по всей площади специальной кисточкой из заячьего ворса, а затем простукивают по бумаге чернильным тампоном. Чернила остаются лишь на той части поверхности бумаги, которая прилегала к внешней поверхности камня, в то время как в углубления нанесенные тампоном чернила не проникают. В результате получается отчетливый черный отпечаток, на котором проступают белые линии текста или изображений. И все бы хорошо, но этот метод чрезвычайно затратен по времени, и если в распоряжении есть полдня на обработку и просушку бумаги, то никаких проблем — но что делать, когда времени в обрез и нужно проработать несколько десятков петроглифов?

Снятие оттиска с древнего наскального изображения
Снятие оттиска с древнего наскального изображения

Ноу-хау Юрия Есина — использование китайской рисовой бумаги в сочетании с… обычной копиркой. Рисовая бумага плотно прикрепляется к поверхности, на нее лицевой стороной накладывается копировальная бумага, а затем с тыльной стороны поверхность копировальной бумаги протирается пучком мха или степной травы. Полученное в результате изображение прекрасно сохраняет детали петроглифа, а весь процесс занимает лишь несколько минут и не требует возни с увлажнением и сушкой бумаги. Китайские участники экспедиции, привыкшие к традиционной технике снятия эстампажей, поначалу воспринимали изобретение сибирского коллеги со скепсисом, но увидев скорость работы и качество полученных оттисков, впечатлились. Надо полагать, теперь этот метод войдет в инвентарь китайской археологической науки, и бы было хорошо, если бы кто-нибудь упомянул в публикации имя сибирского первооткрывателя…

Камни Большого Салбыкского кургана
Камни Большого Салбыкского кургана

После Барсучьего лога посетили Большой Салбыкский курган (V в. до н.э.), относящийся к тагарской культуре. Вокруг кургана создан довольно бестолковый музей: вокруг гигантских неподъемных камней поставлен забор, периметр которого зачем-то распахан трактором, а внутри поставлены юрты в “этническом” стиле, не имеющем никакого отношения к кургану и связанной с ним археологической культуре. Впрочем, несмотря на все эти “улучшения”, англичанам Салбыкский курган все равно показался чем-то почти первозданным и нетронутым — в отличие от униженного и отданного на откуп туристической индустрии Стоунхенджа. Масштаб каменных плит Салбыкского кургана действительно сопоставим со английским мегалитическим комплексом, и их транспортировка с расположенных поодаль каменоломен представляла собой сложную инженерную задачу, сопоставимую с той, которую решали строители Стоунхенджа. Но Салбыкский курган почти никому не известен, в чем заключается особая привлекательность этого места для понимающих людей. Впечатленный увиденным Марк Поллард даже назвал этот курган the daddy of them all — ничего более грандиозного за всю поездку мы не видели. В целом, хакасские курганы плохо согласуются с привычными представлениями о степняках как о хороших коневодах, но негодных строителях. Оказывается, им были вполне посильны сложные инженерные проекты в таких масштабах, которые мы привыкли связывать лишь с развитыми земледельческими культурами древности.

Музеи в Минусинске и Абакане

Главным городом Минусинской котловины всегда был Минусинск, а расположенный рядом с ним Абакан был второразрядным провинциальным городком. Но в последние двадцать-тридцать лет все перевернулось: Минусинск превратился в полузабытый районный центр Красноярского края, а Абакан стал столицей Хакасской республики. Поэтому старый Минусинск остается городом одноэтажных домов и полузапущенных каменных зданий, в то время как Абакан строит многоэтажки и не скупится поддерживать в приличном состоянии дома, доставшиеся в наследство из прошлых эпох. Каждый день тысячи молодых минусинцев ездят на работу в Хакасию и обратно, и Юрий — не исключение.

В Минусинском краеведческом музее
В Минусинском краеведческом музее

Несмотря на заштатность города, Минусинский музей обладает одной из самых богатых коллекций в Сибири: от окуневских стел и тюркских надписей до выставки шаманских костюмов. Здесь особенно много металлических предметов бронзового и железного века, а также впечатляющая коллекция женских и мужских погребальных масок таштыкской культуры, которые выкрашивались в разные цвета в зависимости от пола погребенного. Музей в Абакане менее богат, и часть экспозиции зачем-то спрятана за витриной с меховыми шапками, так что часть посетителей туда не доходит. Но зато в абаканском музее продается много книг, что обрадовало как наших англичан, так и китайцев. Вообще, при выборе книг иностранные археологи очень похожи на детей: выбирают те, где больше красивых цветных картинок, и не сильно смущаются, что не умеют читать буквы.

Заниматься наукой в провинции

Почти перед самым отъездом из Абакана в Красноярск упросили Юрия провести нам импровизированную лекцию в мало приспособленной для этого абаканской столовой: первая презентация была посвящена истории и типологии колесниц, встречающихся в наскальных изображениях Минусинской котловины и в хозяйстве коренных народов. Китайцы живо задавали вопросы, что случается далеко не при каждом выступлении. На бис мы попросили еще одну презентацию — об искусстве карасукской культуры, но время поджимало, и Юрию пришлось остановиться на полпути, проводить нас до гостиницы, а оттуда — на вокзал, где мы и распрощались, получив в дорогу несколько килограмм минусинских помидоров.

Работа провинциального археолога многих бы испугала. Вдали от больших городов и научных центров, с очень скромной зарплатой, — здесь, казалось бы, можно только жаловаться на судьбу, страдать от собственной ненужности, промышлять спасательными раскопками и писать нудные статьи о результатах этих раскопок: “А вот очередной горшок, который мы раскопали в прошлом году при строительстве бетонной фабрики…” Только у Юрия Есина так совсем не получается. Колесить по неизученным районам Минусинской степи, снимать оттиски с выступивших из-под Енисея древних тюркских стел, изучать и систематизировать потрясающие по изобразительной смелости стелы Окуневской культуры и писать обобщающую работу по истории колесниц в Хакасии — любому из этих романтических занятий позавидовал бы любой сытый европейский профессор. Но, разумеется, ни один европейский профессор ни за что не согласился бы работать за зарплату сотрудника Хакасского института языка, литературы и истории.

Один из участков Шалаболинской писаницы у р. Туба
Один из участков Шалаболинской писаницы у р. Туба

Что лучше: голодная свобода отечественной науки или сытая вольерность западной? Первый вариант опасней. Многие люди просто не могут не обращать внимания на собственную необеспеченность: она изматывает, делает жизнь неудобной, приводит к потере самоуважения — и все это разрушает не только жизнь ученого, но и его работу. Но предположим, ученый настолько увлечен работой, что научился не замечать бедности. Казалось бы, такие люди вышли на прямую дорогу и обязательно придут к чему-то ценному, но на самом деле здесь кроется вторая ловушка: абсолютная, никем из коллег не стесненная свобода. В одиночестве лучше приходят смелые идеи, но, накапливаясь годами, они потихоньку выводят ученого на грань, за которой начинается чудачество. И если в дисциплинах, требующих коллективной работы и оперирующих четкими критериями оценки результатов, дела могут обстоять относительно хорошо, то археологи — и еще более востоковеды — сталкиваются с этой опасностью настолько часто, что ее давно следует считать профессиональным риском.

С другой стороны, западные ученые в материальном отношении вполне обеспечены. В последние годы их стали прижимать, но до настоящей бедности отечественного образца им очень далеко. Кроме того, они всегда окружены коллегами, которые в нужный момент могут дружески похлопать по плечу и сказать, что, мол, здесь тебя, брат, занесло, и твоя красивая идея совершенно безумна. Поэтому с ума там не сходят, но, не имея привычки к одиночеству, больше опираются на коллективную, чем на самостоятельную оригинальность. Необходимость постоянно искать компромисс с коллегами может утомлять и мешать работе, поэтому успехи и свобода мышления отечественных ученых-самородков вызывают большое уважение. Но такая свобода очень дорого дается и не каждый способен с ней совладать.

В составе британско-китайской археологической экспедиции. Тува

В составе британско-китайской археологической экспедиции. Тува

Первое утро в Кызыле

Кызыл своеобразен: город подчеркнуто опрятный, хотя и скромный. Дома в основном выкрашены в непривычный зеленый цвет, а иногда — в две горизонтальных полосы разными цветами, что для русской застройки вообще немыслимо. Если в ландшафте можно выделить одну доминанту, то это надпись “Ом мани падме хум”, выложенная тибетским шрифтом на склоне горы Догээ на противоположном берегу Енисея. Маленький Кызыл изо всех сил пытается выставить себя не-Россией, и у него получается.

Кызыл. Виден склон горы Догээ
Кызыл. Виден склон горы Догээ

Наша гостиница “Одуген” располагалась через дорогу от местного отделения ФСБ, и это не было совпадением, так как Питер посчитал, что в таком соседстве нам будет безопаснее. В двух шагах от здания ФСБ стоит одноэтажный белый особняк, в котором в 20-40-е гг. размещалось советское посольство. Дело в том, что вплоть до 1945 г. Тува — вместе с куда более крупной Монголией — по статусу были чем-то вроде нынешних Абхазии и Южной Осетии: Советский Союз считал их независимыми государствами, а все остальные страны мира — частью Китая.

Когда мы заселялись, сотрудники гостиницы записывали наши данные авторучками: компьютеризация сюда пока не дошла. Нам с Питером достался двухместный “люкс” — чистый, но с отваливающимся плинтусом и без полотенец.

Аржанские курганы

После заселения и завтрака отправились на осмотр памятников в Аржане в трех часах езды на северо-запад от Кызыла. Здешняя степь поражает какой-то особенной прозрачностью и масштабом. Окаймленный горами плоский ландшафт дезориентирует, и в скором времени понимаешь, что определить расстояние на глаз здесь невозможно: от какого-нибудь дерева поодаль тебя может отделять два километра, а может — все десять. Растительности немного, поэтому на первый план выступают степная равнина, горы и небо, окрашенные в мягкие волнистые цвета, из-за которых все кажется особенно бескрайним.

Тувинский ландшафт
Тувинский ландшафт

Аржан — степная деревня, в советское время служившая центром промышленного скотоводства, но сегодня все здания ферм (и часть жилых домов, увы) пребывают в запустении. Нашим китайцам даже показалась, что Аржан заброшен, что, конечно, было далеко от правды — по-настоящему заброшенных российских деревень они не видели. Прибыв на Аржан-2, известный курган VII в. до н.э., раскопанный во время экспедиции 2001-2003 гг. и обогативший своими золотыми изделиями Тувинский республиканский музей, встретились с Константином Чугуновым из Эрмитажа, который и вел эти раскопки совместно со знаменитым немецким археологом Г. Парцингером и А. Надлером. Немного поодаль от кургана находится импровизированная юрта-музей, в которой развешаны фотографии находок.

Деревня Аржан
Деревня Аржан

Обедали в лагере у К. Чугунова. Лагерь, как это водится у археологов, был расположен в идиллическом месте у речной излучины. С утра по инициативе Джессики мы затоварились в супермаркете хлебом, сыром, сухофруктами, помидорами и яблоками, а в лагере нам предложили пирожки, икру и салат. В итоге обед получился в несколько раз дешевле, чем обычно, при этом мы были избавлены от нервотрепки, связанной с объяснением содержания меню и бесконечным ожиданием. Наши китайцы очень удивили хозяев лагеря, когда на вопрос, какой чай они предпочитают: черный или зеленый, — они бодро воскликнули: “Кофе!”

Константин Чугунов с Питером и Марком
Константин Чугунов с Питером и Марком

После обеда отправились на место текущих раскопок Чугунова — разграбленный курган Чинге-тэй-5, который обладает очень интересной конструкцией. Вокруг кургана выложен ров в два с половиной метра глубиной и каменная ограда, а сам курган был сложен с использованием речного ила, что придало конструкции особую прочность и обеспечило сохранность кладки, которую спустя тысячелетия можно изучать во всех конструктивных особенностях.

На Чинге-тэе профессор Сюй Тяньцзинь проявил себя с неожиданной стороны. Всегда аккуратно и со вкусом одетый, степенный, с бородкой и безупречно говорящий по-японски — он мало чем похож на типических китайских профессоров пролетарской закалки. В одной из лекций он как-то заметил, что, мол, древние китайцы эпохи Конфуция (V в. до н.э.) скучали по легендарной эпохе Западного Чжоу (XI-VIII вв. до н.э.) примерно так же, как мы сейчас скучаем по республиканскому Китаю (1919-1944). Он обладает удивительной способностью систематически впитывать самую разнородную информацию, то и дело вынимая записную книжку, куда вносит зарисовки и по-старинному, вертикальными строками, записывает факты: от сибирских топонимов и расстояний между палеолитическими памятниками до сведений о финансовом положении российских коллег-полевиков, а его мобильный телефон за время поездки, пожалуй, превратился в самую обстоятельную фотоколлекцию всех увиденных нами артефактов. И этот серьезный и любознательный Сюй Тяньцзинь, увидев загорелых археологов за работой на Чинге-тэе, вдруг бросил все, побежал, схватил лопату и мигом накидал целую тачку земли, которую с живостью практиканта-первокурсника затолкал на отвал.

В центре Азии

В поездке по Туве и Минусинской котловине нас сопровождали археолог Юрий Есин из Хакасского научно-исследовательского института языка, литературы и истории и водитель Александр, который много проездил по тувинским дорогам, но живет в Абакане. По словам водителя, среди сельского населения Тувы много шальных богачей и заключенных, причем оба явления связаны со здешним промыслом по сбору и продаже дикорастущей конопли. Аккуратность и относительная обеспеченность Кызыла связывают с фигурой Сергея Шойгу, который, осев в Москве, не забывает о малой родине, обеспечивая Туве стабильный приток дотационных финансов — 95% бюджета. Религиозная ситуация в Туве не обходится без напряженности, поскольку ламы и шаманы продолжают сохранять традиционную взаимную неприязнь.

В какой-то момент я вдруг ощутил себя дома, чему сильно удивился: совсем не этого ждешь, когда прилетаешь из Англии в нарочито не-русский Кызыл посреди уходящей в небо желтой тувинской степи, и весь день напролет говоришь по-английски и по-китайски. Когда я стал перебирать в уме все те вещи, из которых это чувство могло происходить, то понял, что дело в городском пространстве, которое в Кызыле, несмотря на все его внешнее своеобразие, работает по известным для нас схемам: знаешь, что в городе где-то есть рынок, что в центре обязательно стоит театр и музей, что поблизости наверняка находится продуктовый магазин, а вдоль улиц за заборами стоят дома, внутренний интерьер которых тебе давным-давно знаком, хоть ты и никогда не был внутри. Способность мысленно восстановить пространство, опираясь лишь на небольшой пятачок того, что непосредственно видишь вокруг себя, приходит к нам лишь в тех местах, где жизнь людей совпадает с нашим собственным опытом.

Обелиск
Обелиск “Центр Азии”

На второй день после завтрака пошли на набережную Енисея. Здесь находится географический центр Азии, и в прошлом году здесь был поставлен скульптурный ансамбль с обелиском авторства трендового бурятского скульптора Даши Намдакова. Спокойный древний ландшафт (Енисей в центре Кызыла действительно выглядит нетронутым!) очень хорошо сочетается со скульптурой, навеянной как традиционными мотивами, так и современностью: увеличенная до невероятных размеров булавка из аржанских погребений в окружении двенадцати зодиакальных животных и драконов, несущих в себе, несмотря на бронзовую монументальность, что-то миловидно-мультяшное.

Золото Тувинского музея

В музее нам устроили специальную экскурсию по аржанскому золоту — к сожалению, без фотоаппаратов. Запомнились тончайшей работы золотые бусины, из которых сплетали “золотую” ткань, и золотые гривны со сложным переплетающимся узором в “зверином стиле”. Богатство и тонкость работы аржанских мастеров резко контрастирует со всем, что мы знаем о Туве, и практически наверняка будущие поколения тувинцев будут строить свое будущее, вдохновляя себя именно искусством доисторической эпохи, а не скромным кочевническим бытом исторического Урянхайского края.

Национальный музей Тувы
Национальный музей Тувы

Впрочем, этот процесс уже идет, и народы Южной Сибири уже увидели в недавних находках археологов прошлое, которого теперь у них никто не отнимет. Экскурсовод, которая знакомила нас с коллекцией золота в Тувинском музее, объясняла находки, ссылаясь на этнографическую практику тувинцев, нисколько не сомневаясь в прямой преемственности и взаимообъясняемости этих двух столь отдаленных по времени культур. Вообще, ни Алтай, ни Туву в том виде, в котором они предстают перед туристами, уже невозможно представить без археологического наследия, причем, обнаруженного в самое последнее время. Благодаря археологии, небольшие тюркские народы вдруг обрели память, в которой до недавнего времени практически не нуждались — ведь зачем нужна история людям, которые и без того живут в вечности?

Любопытно, что учебниковая историография совершенно не успевает за этим ускоряющимся обретением памяти. Для нее Сибирь – по-прежнему область унылых, бедных, ни на что не способных хан-кучумов. Место ссылки. В лучшем случае – область грандиозного, но оборванного столыпинского прорыва. Гражданская война, БАМ и концлагеря. На фоне этого серо-черного исторического пейзажа яркие краски археологических культур выступают столь контрастно, что образ бедной, мерзлой и страдающей Сибири блекнет, теряет убедительность и начинает казаться лишь мимолетным историческим недоумением.

На стройке горно-очистительного комбината

Посетили памятник “Красная горка”, где ведутся спасательные раскопки перед строительством горно-обогатительного комбината под руководством Марины Килуновской (Институт истории материальной культуры РАН). Она возглавляет команду из 200 человек, среди которых 80 археологов и 120 волонтеров. Оплачивает работы компания, которая будет строить комбинат. Задача — до конца сезона раскопать и изучить всю площадь стройки с находящимися там курганами: от ранней бронзы до средневековья. Помимо курганов, там часто встречаются странные продолговатые ограды прямоугольной формы, наполненные кальцинированными костями животных и изредка — керамикой, близкой к окуневской культуре (II тысячелетие до н.э.). На камни ограды таких площадок обычно натыкаются случайно, а наткнувшись — не сильно им радуются, поскольку каждая новая находка увеличивает и без того внушительный фронт работ.

Линь Мэйцунь на месте будущего ГОК
Линь Мэйцунь на месте спасательных раскопок. Скоро здесь ничего не останется и будет построен ГОК

Собственно, именно такие проекты и составляют сегодня основную часть работы многих российских археологов: государственного финансирования на академические проекты почти не выделяется, и большую часть времени приходится тратить на всякого рода стройки и инфраструктурные проекты, где законодательство предписывает предварительное проведение археологических работ. Иногда удается сберечь часть денег и выкроить немного времени на работу “для души”, но это получается далеко не всегда. При этом качество раскопок при проведении спасательных работ, разумеется, оставляет желать лучшего, и даже при работе с богатым и перспективным памятником, если его приходится выкапывать за одно лето, результат может оказаться скромным.

Туранский музей им. Сафьяновых
Туранский музей им. Сафьяновых

Уже покидая Туву, заехали в краеведческий музей им. Сафьяновых в Туране, где работает единственный сотрудник Татьяна Верещагина. Музей занимает помещение скромного сельского дома, и археологии в нем немного, что, впрочем, пришлось кстати, поскольку от курганов и оленных камней все уже успели немного устать. Семья Сафьяновых, в честь которой назван музей, дала Туве купцов, просветителей и революционного деятеля Иннокентия Сафьянова. Его можно назвать русским “отчимом нации”, и во многом именно его усилиям Тува обязана своей непродолжительной независимостью.

В составе британско-китайской археологической экспедиции. Алтай

В составе британско-китайской археологической экспедиции. Алтай

Относительно тихий этап нашей экспедиции закончился, когда мы приехали в Новосибирск, где к нам присоединились китайские участники экспедиции: Ли Лин 李零, Линь Мэйцунь 林梅村, У Сяохун 吳小紅, Сюй Тяньцзинь 徐天進, Чэнь Цзяньли 陳建立 и Чжан Чи 張馳. Все они представляли Пекинский университет, и лишь приехавший позже Ван Хуэй 王輝 был не из Пекина — он возглавляет Институт археологии провинции Ганьсу.

Археологи Пекинского университета
Археологи Пекинского университета

Такой состав подчеркивал широкий дисциплинарный охват экспедиции: от керамики (Чжан Чи) и металлургии (Чэнь Цзяньли) до палеографии (Ли Лин). В то же время, дружба с коллегами из Пекинского университета открывает доступ к обширным регионам Китая, где традиционно работают их экспедиции. Например, Сюй Тяньцзинь много лет ведет раскопки в Чжоуской долине (бассейн реки Вэйхэ 渭河), в колыбели западночжоуской цивилизации (XI-VIII вв. до н.э.), поэтому Пекинский университет — это ключ не только к окрестностям Пекина с обнаруженными там остатками синантропа. Но вот Внутренняя Монголия, к примеру, находится в ведении другой археологической школы (Цзилиньский университет), и для работы там придется устанавливать диалог уже с совсем другими людьми.

Некоторые из участников группы принадлежат к тому поколению, которое было воспитано в равнении на Советский Союз. В школе они изучали русский, хотя чаще в сухом остатке у них остается лишь слово “хорошо”. Ли Лин и Линь Мэйцунь пару лет назад даже побывали в Москве и Петербурге с группой студентов, а поездку по Минусинской котловине они отчасти восприними как паломничество по местам ленинской ссылки. Среди тех, кто моложе 40 лет, этот эмоциональный комплекс привязанности ко всему советскому почти не встречается, хотя базовых знаний о Советском союзе у них все равно больше, чем у людей постсоветского пространства — о Китае.

Однако Линь Мэйцунь — отнюдь не тихий ностальгирующий дедушка. Первое, что он сделал, выйдя из аэропорта, — включил портативную wifi-станцию, взятую напрокат в пекинском аэропорту, которая раздает по беспроводной связи неограниченный 3G-интернет от местных операторов. Поэтому на протяжении всей поездки китайцы оставались подключены к Weixin 微信/Wechat (самая популярная социальная сеть в Китае), чем удивляли менее привязанных к технологическим новинкам британцев, которым было достаточно периодически проверять электронную почту.

В Новосибирском Академгородке

Первый же обед по прибытии китайской группы прошел с приключениями. Дело в том, что и китайские ресторанчики, и британские придорожные пабы неплохо масштабируются, и накормить группу из 10-15 людей особой сложности обычно не составляет. С российским общепитом все сложнее: получив большой заказ, официанты и сотрудники заведения начинают бегать и суетиться, так что на них порой становится по-человечески жалко смотреть, но времени все равно уходит очень много. Так было и в первый день: на то, чтобы собраться, объяснить китайцам содержание меню, дождаться, пока заказ обслужат, а затем все съесть, ушло около двух часов, и у нас почти не осталось времени на осмотр музея Института археологии и этнографии СО РАН. Очень жаль, поскольку это, пожалуй, самый качественный из археологических музеев в РФ, а по совместительству — витрина, где выставляются последние открытия наиболее динамичной археологической группы страны (дисклеймер: летом 2013 г. я работал в экспедиции под руководством В.И. Молодина, и мое мнение об ИАЭТ СО РАН преимущественно основано на опыте взаимодействия с его командой). В этот раз из новинок больше всего поразил полированный хлоритолитовый браслет из Денисовой пещеры, извлеченный из слоя возрастом ок. 30 тыс. лет — еще раз привет старым учебникам, где нам твердили, что в эпоху палеолита технику полировки еще не изобрели! К сожалению, времени у нас было в обрез, и даже в режиме быстрой пробежки мы смогли осмотреть лишь часть залов, успев взглянуть, впрочем, на экспозицию артефактов пазырыкской культуры из знаменитых раскопок на плато Укок. Сочетание естественных условий и конструкции тамошних курганов приводило к тому, что погребения в скором времени заполнялись водой, которая к тому же замерзала, обеспечивая тем самым превосходную сохранность одежды, дерева и даже татуировок на забальзамированных телах людей, тогда как обычно археологи имеют дело только с материалом, который не поддается тлению: кости, керамика, металл, камень. Все это открывает потрясающие возможности для изучения древней художественной культуры, костюма, техник изготовления ткани и т.д., не говоря уже о географии происхождения тканей и красителей.

О колесницах и скифах

Нашими проводниками по Алтаю были Петр и Даниил Шульга, отец и сын, оба археологи, плотно работающие с китайским материалом. Во время поездки Петр интересовался у Джессики о том, какими путями в Китай пришла техника изготовления колесниц: через Синьцзян (западный путь) или же через Внутреннюю Монголию (северный путь). И Джессика, и Мэй Цзяньцзюнь уверили Петра, что основной контакт происходил со стороны Внутренней Монголии, в том числе через Забайкалье, чем очень его обрадовали. Дело в том, что Петр и сам склонялся к такому мнению, но в российской науке принято колесницы связывать с Синьцзяном — тем приятнее было узнать, что его неортодоксальная по российским меркам точка зрения, как выяснилось, совпадает с мэйнстримом.

Наша группа в Алтае
Наша группа в Алтае

В свою очередь, Джессика тоже подняла наболевшую тему: вопрос о скифах. Дело в том, что в советской и российской археологической традиции повсеместно используются понятия “скифов” и “скифского времени”, охватывающие практически всю степную Евразию (а также часть лесной) и период в несколько веков. Разумеется, ни один народ в древности не мог занимать столь обширные пространства в течение столь длительного времени, и речь идет о разных культурах, объединенных рядом общих черт (проводя дилетантскую параллель, можно сказать, что наша любовь к джинсам и автомобилям необязательно делает нас носителями американской культуры). И хотя российские археологи вполне отдают себе отчет, что все эти названия — не более чем условные ярлыки, для иностранцев пристрастие ко всему скифскому превращается в терминологический кошмар. Впрочем, по моим наблюдениям, даже музейные работники и студенты-археологи в РФ, если они не интересуются многолетней историей вопроса, зачастую говорят о “скифах”, не испытывая никаких сомнений в их подлинном господстве над всей Евразией, поэтому отнюдь не только иностранцы страдают от устаревших терминологических конвенций.

Денисова пещера

Хотя наша экспедиция была посвящена бронзовому и железному веку, проехать мимо Денисовой пещеры, известнейшего палеолитического памятника, где были обнаружены останки денисовского человека, мы не могли. Ехать туда из Новосибирска далеко, и добрались мы лишь за полночь. Условия ночлега оказались неожиданно комфортными: у Денисовой пещеры оборудована турбаза с удобными деревянными домиками, где за 3000 руб. можно устроиться со светом и горячей водой (для студентов, участвующих в раскопках, построены домики поскромнее в непосредственной близи от самой пещеры). Лагерь находится в живописной долине реки Ануй, и с обеих сторон поднимаются горы, которые в наш приезд были наполовину окутаны туманом. Правда, все это мы увидели лишь с утра, поскольку ночью стояла кромешная тьма.

Столовая на турбазе у Денисовой пещеры
Столовая на турбазе у Денисовой пещеры

После завтрака встретились с М.В. Шуньковым, новым директором ИАЭТ, который подарил нам альбомы с обзором последних открытий, сделанных сотрудниками их института. Вообще, этот институт заслуживает отдельного внимания. В нем не наблюдается того затухания и умирания, которые, увы, часто приходится видеть в РАНовских структурах гуманитарного профиля: их открытия пользуются всемирной известностью (чему способствует журнал, издаваемый сразу на русском и английском языках), они сами выбирают, с кем из зарубежных коллег им интересно сотрудничать, поддерживают высокий уровень академической дисциплины и довольно успешно отстаивают свои интересы на уровне истеблишмента. Возможно, им просто повезло с руководством, поскольку во институт непрерывно возглавляли чрезвычайно энергичные и способные люди (академики А.П. Деревянко и В.И. Молодин), но, скорее всего, есть и другие факторы, позволившие им избежать общей участи. Было бы хорошо, если бы кто-то в этих факторах обстоятельно разобрался.

Здесь живут студенты, работающие в Денисовой
Здесь живут студенты, работающие в Денисовой

Экскурсию по Денисовой пещере проводили аспиранты, которые непосредственно занимаются раскопками и которых мы на полчаса отвлекли от работы. Археологические раскопки там ведутся с 1982 г. (Денисова, наряду с Новгородом, — это один из нескольких хорошо финансируемых масштабных археологических проектов в РФ), но материала там достаточно еще лет на пятьдесят. Мне показалось любопытным, что 90% наслоений в пещере связаны не с человеком, а с жизнедеятельностью гиен, которые обитали там летом, уступая людям место лишь на зиму. Рядом с Денисовой обнаружена другая пещера, где есть останки Homo erectus возрастом ок. 800-500 тыс. лет. В то же время, возраст наиболее раннего антропологического материала в самой Денисовой составляет лишь ок. 300 тыс. лет, и что происходило в период, отделяющий самый поздний материал в соседней пещере от самого раннего в Денисовой — пока загадка.

Вид из Денисовой пещеры
Вид из Денисовой пещеры. Примерно этот же вид открывался перед глазами денисовских людей

Зачем древним колесницы в горах?

Алтай поражает своей первозданностью и ненавязчивым этническим колоритом: на фоне обычных русских домов часто выделяются шатровые строения местного типа, а местные жители в придорожных кафе и сувенирных лавках говорят друг с другом на тюркском языке, переключаясь на русский лишь тогда, когда имеют дело с туристами.

В какой-то момент остановились на месте слияния рек Чуи и Катуни. Это очень величественное место, представляющее собой лестницу из поднимающихся ярусами плоских террас, образованных в результате последовательного проседания речных русел.

Место слияния Чуи и Катуни
Место слияния Чуи и Катуни

Совсем недалеко расположен петроглифический памятник Калбак-таш, где в изобилии встречаются изображения животных и людей, начиная с неолитического времени и заканчивая тюрками. Вообще, петроглифические памятники — крайне любопытное явление. Их довольно много, но каждый из них занимает ограниченное пространство, где на протяжении веков люди разных культур наносили новые и новые изображения. И в то время как однажды кем-то выбранные скалы все более и более заполнялись изображениями, другие красивые скалы, стоящие с ними по соседству, навсегда оставались пустыми. Что это была за магия места, которая заставляла людей возвращаться к одним и тем же камням на протяжении тысяч лет, можно только догадываться.

Петроглифы Калбак-таша
Петроглифы Калбак-таша. Здесь, помимо людей и животных, есть несколько изображений колесниц

Помимо людей и животных, в Калбак-таше достаточно изображений колесниц. Поразительная частотность колесничных изображений в горах — другая археологическая загадка, потому как проку от равнинного транспорта в горной местности немного. Кстати, по форме эти древние изображения колесниц выглядят так же, как и иероглиф чэ 車 (колесница) в древнейших китайских надписях (XIII-XI вв. до н.э.), что, впрочем, совершенно не означает, что Алтай населяли китайцы или что надписи на скалах представляют собой нерасшифрованную систему письменности. Однако налицо связь между древним Китаем и обширным степным миром, откуда китайцы когда-то заимствовали колесничную технологию. Историю этих контактов начинают писать только сейчас, буквально на наших глазах.

Горно-Алтайский музей

Мы остановились в Усть-Мунах, буквально в двух шагах от Катуни, которая здесь очень живописна. На завтрак была каша, хлеб, сыр и кофе. Англичане воспринимают такую еду нормально, но вот китайцы сладкое недолюбливают, и кашу им приходилось сдабривать специально припасенной приправой с большим количеством красного перца. После завтрака мы отправились в Горноалтайский музей смотреть женскую мумию из пазырыкского погребения на плато Укок.

Вид на Катунь в Усть-Мунах
Вид на Катунь в Усть-Мунах

У этой мумии своя история. Как и мумия мужчины-воина, которая выставлена в музее ИАЭТ, она была обнаружена в ледяной линзе, обеспечившей превосходную сохранность тела. Погребальный инвентарь женщины выдавал ее знатное происхождение, и находка стала сенсацией, вызвавшей живой интерес, в том числе, у людей, обычно не интересующихся археологией. Мумию отвезли в Новосибирск, но тут начались проблемы. По Алтаю стали расползаться слухи, что землетрясения, прокатившиеся по краю, связаны с тем, что археологи потревожили погребение древней алтайской принцессы, и это мнение стали поддерживать местные политики. Разумеется, можно бесконечно объяснять, что погребенная — вовсе не “принцесса”, а рядовая фигура пазырыкской знати, что пазырыкцы и современные алтайцы имеют друг к другу мало отношения, и что плато Укок, поделенное между современными РФ, Казахстаном, Китаем и Монголией, вошло в административный состав республики Алтай лишь по стечению исторических обстоятельств. Но эти объяснения мало подействуют на людей, доверяющих мифам, в том числе, мифу современных административных границ. Поэтому в 2012 г. мумия была перенесена на “родину” в Горно-Алтайск, где была помещена в специально выстроенный зал с поддержанием необходимого температурного режима. Ее-то мы и хотели увидеть, но:

Музей закрыт
Музей закрыт

Музей был закрыт из-за отключения водоснабжения. Почему для того, чтобы мы смогли посетить музей, непременно нужна была вода, мы так и не поняли. В голову закрадывались разные нехорошие мысли, вроде того, что подлинной причиной закрытия послужило не отключение воды, а то, что сейчас лето, воскресенье, и вообще утро после празднования дня археолога (15 августа). И здесь, стоя перед дверьми музея в центре столицы субъекта федерации, англичане и китайцы вновь ощутили себя первопроходцами в загадочном и диковатом мире сибирских пространств.

История русско-китайских отношений: взгляд оксфордского исследователя из Сингапура

Линь Юэсинь (Рэйчел Линь) – докторант исторического факультета Оксфордского университета, закончившая магистратуру и бакалавриат по российским и восточноевропейским исследованиям в том же университете. В своей диссертации Юэсинь рассматривает проблему национализма в китайской диаспоре на русском Дальнем Востоке во время Гражданской войны 1917-1920 гг. Ее также интересуют российская и советская имперская история, китайские военно-полевые режимы, история республиканского периода, транскультурные исследования и исследования диаспор. Юэсинь родилась и выросла в Сингапуре.

Можешь ли ты вспомнить какой-то решающий момент в жизни, который привел тебя к твоей текущей специальности?

Юэсинь (Рэйчел) ЛиньТо, чем я занимаюсь – это история китайцев в России; сегодня все больше людей рассматривают ее как часть китайской истории. Причина, по которой я выбрала эту область, чисто тактическая: я свободно читаю по-китайски, а таких людей на нашем факультете немного. К тому же, меня всегда поражала Россия – “Россия” в широком смысле слова. Я много раз спрашивала себя, откуда у меня этот интерес, и боюсь, что четко ответить не могу. У меня нет родственников в России, моя семья никогда с Россией не была связана, до приезда в Великобританию у меня не было русских друзей, и мне никогда не приходилось встречаться с русскими в Сингапуре, поэтому я на самом деле не знаю, откуда это взялось!

В детстве у меня был интерес к истории Германии – наверное, уже в начальных классах, когда мне было 11-12 лет. Мы проходили текст – один из тех, по которым преподают историю Второй мировой войны и Холокоста. Когда я это прочла, я была поражена. Текст был прост и доступно написан, но описанный в нем мир был удивительно непохож на все, с чем я была знакома. Речь шла о мальчике, который рос в очень утонченной культурной среде, и с расстояния в 50 лет и несколько тысяч километров впечатление было очень сильным. Разумеется, дело отчасти в том, что все книги, которые мне приходилось читать до этого, были написаны про пауков и поросят – если это, конечно, не были какие-нибудь страшные народные сказки. Таким образом, я стала интересоваться Германией и Второй мировой войной, а этот интерес естественным образом приводит к противоположному концу Европы. После истории про мальчика я стала читать исторические книги уже ради собственного интереса. Была одна книга по военной истории, где рассказывалось об осаде Сталинграда и других кровавых сражениях Второй мировой… Все это сильно меня растормошило. Примерно в это время мы проходили в школе китайский учебник с историями для детей, и в одной из этих историй рассказывалось, как это ни странно, о партизанской войне в Беларуси, о мальчике со свирелью, который помог расправиться с одной из немецких Einsatzgruppen. Несмотря на очень юный возраст, мальчик предстает в этом рассказе как закаленный в боях боец, и становится понятно, что все следующие немецкие отряды ожидает та же печальная участь. Что-то в этом рассказе меня поразило, и с этого момента я стала читать русские романы. Кроме того, я играла на скрипке, слушала довольно много классической музыки, и почему-то мне нравились именно русские композиторы. Таким образом, основной фокус моего внимания переместился с Германии на восток, где и остается до сих пор.

Юэсинь (Рэйчел) ЛиньВозможностей заниматься русским языком в Сингапуре было немного. В некоторых сингапурских школах в 13 лет разрешают изучать третий язык в дополнение к английскому и родному языку: китайскому, малайскому или тамильскому. Предлагают на выбор французский, японский, немецкий или малайский (для кого он не родной). Я выбрала немецкий, но мне всегда хотелось также выучить русский. Поэтому я купила один из самоучителей Berlitz, попыталась выучить алфавит и потерпела полный крах. Однако этот интерес сохранялся где-то на заднем плане, пока я не поступила в Оксфорд на бакалавриат на исторический факультет. В первый год у нас был курс по выбору по истории Германии, основанный на работе с немецкими источниками, и мне он чрезвычайно понравился. На второй год была возможность взять двухгодичный спецкурс по Русской революции, выстроенный аналогичным образом: предполагалось изучение русского языка на материале исторических источников. Я до сих пор помню электронное письмо, которое тогда разослали студентам: мол, мы вводим новый спецкурс в этом году, и мы понимаем, что по-русски читать умеют не все, поэтому за один год мы доведем вас до уровня, необходимого для чтения источников. Я понимала, что выбор этого курса равнозначен самоубийству – если я его возьму, то все остальные мои занятия пойдут под откос. И тем не менее, я знала, что именно так и поступлю. Это была пытка, конечно же, но каким-то образом мне удалось ее пережить, а на второй год у нас были индивидуальные tutorials с преподавателем, где мы обсуждали русскоязычные источники, и это было невероятно здорово. Как и предполагалось, моя успеваемость по другим занятиям сильно упала; ближе к выпускным экзаменам я ругала себя всеми возможными выражениями; по ночам мне снились русские слова, значения которых я пыталась запомнить днем и которые не хотели покидать меня даже во сне. Но в долгосрочной перспективе я об этом решении не жалею.

Как исследователь-историк, как бы ты себя охарактеризовала: ты смотришь на объект своего интереса с запада или с востока?

В целом, мой подход основан на пост-колониальной теории. Помню, когда я училась в магистратуре, мы рассматривали проблему русской идентичности, и я обнаружила, что многие студенты на семинарах видели все в западной перспективе: североамериканской, британской или западноевропейской. В частности, я никак не могла согласиться с тем, как они проводили различие между нацией и империей. Западноевропейское понимание “нации” и “империи” предполагает четкое деление на метрополию и – в буквальном смысле слова – заморские территории. Разумеется, такая схема предполагает колоссальную разницу между метрополией и колониями, в то время как в случае Российской империи ситуация обстояла совершенно иначе. И тогда многие западные ученые восклицают: о, перед нами что-то очень странное! При этом они склонны рассматривать российскую имперскую систему как какой-то исключительный случай или как что-то недоразвитое, не дошедшее в своем развитии до западной имперской модели. При этом они забывают, что те же слова можно сказать о множестве азиатских империй: самый известный пример – это Китай, но есть также Индонезия и Индокитай. И когда на семинарских занятиях я говорю, что французская колониальная империя – это, конечно, хорошо, но давайте также поговорим об империи китайской, – то в комнате воцаряется полная тишина, и выясняется, что присутствующие ничего не знают и никогда о таких параллелях не задумывались. Они могут только сказать: “Ага, спасибо, интересно”. На мой взгляд, эта черная дыра – очень странное явление, особенно в свете того, что сегодня так популярна идея компаративных исследований в истории и политологии. Однако Китай, Индия и Юго-Восточная Азия при этом даже не рассматриваются.

Юэсинь (Рэйчел) ЛиньНедавно я была на конференции, где один исследователь представил раннюю версию работы на тему административной системы в дореволюционном Тамбове. Докладчик сообщил, что, вопреки распространенному мнению, в Тамбове чиновники работали очень хорошо, поскольку их постоянно переводили с места на место и в управлении ими использовались элементы меритократии. Например, если чиновник происходил из одного уезда Тамбовской губернии, то работать в этом же уезде ему не давали, и эта мера делала невозможным распространение коррупции. Однако любой человек, мало-мальски знакомый с административной системой Китайской империи, скажет, что такие меры коррупцию, увы, не останавливают. То есть, в идеальном случае, конечно, они ее побеждают, но на практике почему-то не выходит. Во время обеда я поблагодарила докладчика за выступление, заметив, что многие из отмеченных им административных механизмов близко воспроизводят систему управления имперского Китая, и что коррупцию они побеждают далеко не всегда. И тогда он в полном изумлении посмотрел на меня и воскликнул: “Правда? Я об этом даже не знал!” Примерно такие случаи я имею в виду, когда говорю о компаративных проектах, в которых Россия сопоставляется, скажем, с Германией, но никогда не предпринимаются попытки посмотреть дальше на восток. И мне бы хотелось стать тем человеком, который наконец встанет и заявит, что так дальше нельзя.

Можешь ли ты назвать основную проблему или основной вопрос, который ты пытаешься решить в своей работе?

Мне кажется, что в изучении истории Российской империи сейчас преобладает тенденция, когда Россию больше не изображают как тюрьму народов, но при этом уходят в противоположную крайность. То есть, признается, что Российская империя была не самым счастливым местом на свете, но люди там сосуществовали, учились друг у друга, изучали языки друг друга и создавали смешанные языки-пиджины, появлялись новые традиции кулинарии, новые формы одежды и т.д. Согласно этому нарративу, люди часто воспринимали более, чем одну культуру, и это касалось не только великороссов, которые переселялись на окраины империи, но также и колонизированных народов, происходящих из Центральной Азии, Кавказа, Сибири или Дальнего Востока. Так вот, иногда мне кажется, что эта тенденция зашла слишком далеко, и одна из проблем связана с тем, что исследователи зачастую рассматривают все в западной перспективе. Например, они не всегда понимают, что определенную роль здесь играет динамика властных отношений. Когда ты Арсеньев и ты пробираешься сквозь неосвоенные территории с оружием в руках, чувствуя за плечами всю мощь Российской империи, то ты можешь сказать, что совершенно очарован буддизмом, без ума от коренных народов, и что тебе очень жаль, когда они умирают. Однако когда ты сам представитель одного из коренных народов и когда ты видишь вооруженных людей, которые приезжают откуда-то на своих поездах, сходят с них и спрашивают, как поживаешь – не всегда в самой дружелюбной манере, – то те же отношения воспринимаются совершенно иначе. И эта динамика властных отношений принимается во внимание далеко не всегда.

Другая вещь, на которую часто не обращают внимания, – человек может позаимствовать определенную практику преобладающей культуры, но при этом сохранить множественность идентичностей. Я стараюсь показать, что, с одной стороны, есть определенное китайское присутствие на российском Дальнем Востоке, что они заимствуют русские слова и в какой-то степени сотрудничают с русскими, принимают русские имена, обзаводятся русскими партнерами по бизнесу или, если они преступники, – русскими сообщниками, но при всем этом они всегда резко себя противопоставляют русским, называя себя китайцами и не испытывая ни малейших сомнений по поводу своей принадлежности к китайской общности. А иногда они пишут своему правительству, заверяя, что ничем не отличаются от своих собратьев на Великой Китайской равнине, и что их пребывание в России совершенно не означает, что они в чем-либо другие. И делают они это не только для того, чтобы получить деньги от правительства, хотя это действительно бывало. Иногда они, напротив, пишут правительству, что готовы собрать определенную сумму денег, чтобы на Дальний Восток прислали войска для их защиты, или, если китайское правительство пожелает отправить корабль вверх по Амуру, то они готовы оплатить расходы. То есть, они вполне однозначно демонстрируют свою готовность не только упрашивать правительство, но и активно ему содействовать. Таким образом, я пытаюсь привести все это к некоторой золотой середине, признавая, что, с одной стороны, Российская империя не была местом невыносимых страданий, – китаец вполне мог туда приехать, обеспечить себя и заработать куда больше денег, чем на родине, избежав при этом голода, войны и гнета военно-полевых режимов. Однако при всем этом отнюдь не возникала чудесная китайско-русская идентичность, которая выходила бы за пределы собственно китайской идентичности или за пределы государственных границ. Подобного рода безумные теории часто озвучивают люди на Западе, представления которых основаны на специфическом понимании наций и государственных границ, которое не всегда можно перенести на другие регионы.

Между русскими и китайцами не раз возникали довольно печальные конфликты. Какого рода эмоциональный и интеллектуальный отклик вызывают в тебе подобные события?

Это сложный вопрос. В данном случае отклик эмоциональный и интеллектуальный очень различаются. Будучи сама хуацяо и имея родственников, придерживающихся вполне хрестоматийного китайского шовинизма, а также переживших японское вторжение и связанные с ним события, я всегда буду испытывать сильный эмоциональный отклик на некоторые фразы и слова. И когда я читаю источники, где люди пишут эмоционально насыщенным языком, призывая спасти нацию или выражая готовность умереть за Китай, мне трудно этому не сочувствовать, не испытывать воодушевления и не говорить себе, что, мол, вот оно, ради чего я всем этим занимаюсь! Но в интеллектуальном плане я осознаю, что такой отклик не является взвешенным и рациональным. Работая с литературой, в значительной мере написанной учеными из КНР с известным набором предубеждений, мне часто приходится читать вещи вроде: “Транссибирская железная дорога была построена на костях китайских рабочих”. Когда я это читаю, то я осознаю, что здесь хватили через край, но эмоционально я сопереживаю страданиям людей. Я отдаю себе отчет в степени человеческих страданий и ожиданий, и все эти слова и выражения непосредственно задевают меня за живое – но не в интеллектуальном отношении.

Поддерживаешь ли ты контакт с кем-либо из китайских коллег и есть ли у тебя намерение плотнее интегрироваться в научную среду КНР?

У меня нет рабочих контактов в континентальном Китае, хотя есть на Тайване. Причина, по которой так сложилось, носит довольно иррациональный характер: хотя я с уважением отношусь к научным работам, которые создаются на материке, у меня есть определенные предубеждения относительно участия в академическом сообществе КНР. Мне очень интересно читать, что они пишут, а в будущем мне было бы интересно переписываться с коллегами, работающими в моей области, но поступление в китайский университет на постдок или на постоянную работу для меня связано с некоторыми непреодолимыми трудностями.

Юэсинь (Рэйчел) ЛиньПричина, по которой я так поступаю, опять же, весьма иррациональна. Впечатления моих друзей – сингапурских китайцев, которые учились в континентальном Китае, – довольно неблагоприятны. Я не знаю, связано ли это с их собственным поведением или с теми университетами, где им приходилось учиться, но однозначно положительных отзывов об обучении там я не слышала. Возможно, они изначально приезжают, ожидая, что их будут воспринимать как друзей, товарищей и братьев. При этом они недооценивают культурную дистанцию между современным Китаем и диаспорой и не принимают во внимание некоторые предубеждения и различия во взглядах, которые сформировались по обеим сторонам.

Учитывая, что ты в основном получала образование в западной среде, как ты оцениваешь нынешнее состояние китайской науки по своей теме?

Когда мне кажется, что я в общих чертах разобралась в каком-то вопросе и хочу понять, что об этом думают другие исследователи, найти англоязычных авторов бывает очень трудно. Я видела несколько таких работ, и практически все они очень плохого качества. Поэтому я чаще обращаюсь именно к китайским публикациям. Разумеется, есть градации. Например, если говорить о литературе на тему Ихэтуаньского восстания, то она по-прежнему будет весьма узкопартийной. Однако китайские исследования на тему Харбина или русского присутствия в Маньчжурии приобретают все более умеренный характер и, на мой взгляд, все более заслуживают доверия. Теперь уже никто не будет говорить, что русское присутствие в Харбине – это чужеродный наносной слой на уже сложившемся китайском городе. Современные ученые соглашаются, что русские построили Харбин и придали ему и северо-восточным областям в целом определенный культурный колорит, организовав там школы, работу религиозных учреждений, транспортную инфраструктуру и т.д. Таким образом, они потихоньку признают, что русское присутствие не было однозначно вредоносным. Однако в некоторых вопросах, таких как уже упомянутое мной Ихэтуаньское восстание и события 1905 г., оценки по-прежнему весьма однобоки. Но, несмотря на предвзятость, мне все чаще кажется, что приводимые ими факты и источники вполне заслуживают доверия, и лишь в интерпретациях они склонны к преувеличениям.

Ты упомянула о том, что в китайской научной среде в последние годы прослеживается конструктивная перемена настроений. Наблюдается ли что-то подобное в российской науке?

Мне кажется, что изменения в российской науке действительно прослеживаются. Эти изменения можно разделить на два вектора: обнадеживающий и тревожный. Обнадеживающий вектор связан с заимствованием определенных понятий из западной науки. Об этом я упоминала, когда говорила о транснациональном смешении и размытии границ. Сегодня в России уже есть люди, которые приступили к изучению истории русской периферии в опоре на эти понятия. Подобные заимствования породили ряд чрезвычайно ценных работ на основе документов из провинциальных архивов, смотреть в которые раньше никому даже в голову не приходило, и результаты совершенно ошеломляют. Например, недавно была опубликована работа о контрабандных сетях на русском Дальнем Востоке в позднеимперский период, основанные на архивных записях владивостокской полиции. Для меня такая работа представляет очень большую ценность. Есть также работы о сезонных рабочих, в которых данные источников обобщены в очень творческой манере. Что касается тревожного вектора, то он связан с националистически настроенными исследователями, которые, испытывая страх по поводу демографической ситуации на Дальнем Востоке и в Восточной Сибири, начинают заниматься наукой, будучи движимы этим страхом. Мне вспоминается одна работа по восстанию ихэтуаней, которую я читала в прошлом году и которая мне показалась очень предвзятой. Суть ее сводилась к тому, что, мол, ни в чем нас не нужно обвинять, все проблемы были связаны с ошибками в коммуникации, и мы никогда не собирались убивать китайцев в Благовещенске. Я понимаю такую аргументацию, но при этом масштаб проблемы в ней явно недооценивается.

Есть один российский ученый, который изучает китайские сообщества на Дальнем Востоке по модели “государства в государстве”. Вся его теория заключается в том, что китайцы не поддаются управлению, они не хотят взаимодействовать с российской государственной системой, они во всем поступают по-своему, организуют тайные общества, а поскольку все они на одно лицо, то, вероятно, все они ходят по одним и тем же пропускам. Я согласна, что эта точка зрения полезна для поддержания баланса с китайским нарративом, согласно которому мы все святые и хорошие, помогаем строить города в России, а русские нас в ответ обвиняют и говорят, что мы ужасны. Но понятно, что истина где-то посередине: с одной стороны, среди китайцев действительно распространено неуважение к закону и стремление к замкнутой общинной самоорганизации. С другой, если русские чиновники не говорят по-китайски, а ты по-русски, то, наверное, можно задуматься о том, чтобы организовать какой-то слой посредников, если уж напрямую взаимодействовать не получается.

Юэсинь (Рэйчел) ЛиньКажется, оба упомянутых мной вектора восходят к тому моменту, когда российские историки пытались просто разобраться в том, что происходило сто лет назад. Существует массив работ, полностью посвященных статистике, ведь до некоторого времени мы не имели никакого представления о статистических данных. И теперь, когда мы определили, с известной погрешностью, что там происходило, появились, с одной стороны, транснациональная и транскультурная интерпретация, а с другой – националистическая интерпретация.

Есть ли вероятность, что российские и китайские ученые объединят усилия и будут совместно изучать русско-китайское пограничье?

Очень хотелось бы на это надеяться. Вообще, увидеть это воочию – моя мечта. Мне кажется, что в какой-то степени это уже произошло. Российские ученые часто приезжают в Китай, а китайцы приезжают в Россию, встречаются друг с другом на конференциях… В полной мере это пока не состоялось, на мой взгляд, по той причине, что в роли посредников по-прежнему выступают западные ученые, которые организуют конференции. Хотя западным ученым  часто бывает трудно достучаться до одной из сторон из-за языкового барьера. В то же время, сотрудничество японских и российских исследователей, организованное через западных посредников, на мой взгляд, ведется очень успешно: недавно вышло несколько очень интересных публикаций по итогам совместной конференции на тему российского Дальнего Востока, где работы японских и российских исследователей прекрасно дополняют друг друга. С китайскими учеными такого сотрудничества, насколько могу судить, пока не получается. Я думаю, что мы к этому идем, но пока что качественных сдвигов не заметно.

Приезд

Поезд везет меня чуть больше полутора часов по просторам сельской Франции. В какой-то момент впереди появляется несколько тоннельных арок, в одну из которых въезжает и мой поезд. Здесь, как и в любой другой шахте, ничего не видно, и приходится развлекать себя чтением заранее припасенной книги. Но минут через сорок тоннель заканчивается, и за окном — уже немного другой пейзаж, иначе построенные дороги, а над ними — надписи на другом языке. Минут через десять приходит сообщение от МТС, и мне с опозданием сообщают, что я уже в Англии.

Я спешу в Оксфорд, поэтому мое знакомство с Лондоном на этот раз ограничивается созерцанием интерьера двух вокзалов и нескольких станций метро. Проезжаю станцию Baker Street. Здесь бы осмотреться на поверхности, но… еще будет время и будут возможности.

На Пэддингтонском вокзале забираю в автомате заранее оплаченный билет до Оксфорда. В назначенное время на платформу прибывает коротенькая — вагона на четыре — электричка, и мы отправляемся. Поначалу вижу вокруг себя непритязательные (как и везде) картины окраинного Лондона, но через некоторое время они сменяются видами пасмурной деревенской местности — вперемежку с амбарами, стоянками грузового транспорта. Но — все очень чисто. Время от времени из растительной картины выныривают игрушечные английские дома с остроконечными крышами, а потом несколько секунд видишь осанистых лебедей на речной или озерной поверхности.

В Оксфорде пасмурно, но такое ощущение, что здесь все веками строилось под погоду — сырость и дождь не вносят никакого диссонанса в тутошние картины. Мой колледж на самом севере города — нужно проехать две остановки на красном двухэтажном английском автобусе. Автобус высаживает меня на тихой улице — здесь уже не чувствуется городского оживления. Расположенные здесь дома праздничны, но ощущение сказки сменяется здесь ощущением какого-то непривычного порядка, который у нас встречается лишь в контексте подчеркнутой официальности (приходят в голову комплексы для встреч на высшем уровне, расположенные в петербургских загородных дворцах). Здесь этот порядок — часть повседневности, что очень усиливает ощущение. Перед каждым домом — садик-выставка, при этом вкус и порядок удачно сочетаются с разнообразием: многие выращиваемые здесь растения не знакомы даже по картинкам, не говоря о названиях.

В колледже стройка — к началу 2013 г. планируют открыть новый аудиторный корпус. Занятые на стройке люди не имеют представления о том, где находится администрация, поэтому приходится немного поблуждать. К моменту моего прибытия регистрация уже давно закончилась, и я еще на два часа ухожу бродить по окрестным улицам. Вернувшись, заполняю пару форм, расписываюсь на нескольких документах, получаю ужасающего вида томик с экзаменационными правилами где-то на тыщу страниц — но я уже все это читал в электронном виде и знаю, что из всего тома непосредственно ко мне имеет отношение не более пяти страниц, где говориться о том, что в мои обязанности входит поэтапно — раз в год — отчитываться о ходе своего проекта и в итоге представить работу приличного качества, которая будет представлять собой существенный вклад в развитие отрасли. Желания перечитывать это нет, но иметь под рукой этот увесистый кирпич приятно — это один из многочисленных элементов тутошнего полуигрового, а в чем-то даже маскарадного антуража.

Вернувшись в хостел к вечеру, связываюсь с Сашей из украинского общества — и он приглашает меня в колледж Святого Креста, который, несмотря на близость к центру и религиозное название, является одним из наиболее новых. Тут начинаю потихоньку понимать одно из главных преимуществ Вольфсонского колледжа — его неограниченность в пространстве. В то время как в Вольфсоне есть возможность не только разместить большое число просторных жилых помещений, полноценную библиотеку, но и позволить себе обширные лужайки с газонами, строители колледжа Святого Креста вынуждены были вытворять чудеса с пространством почти по-булгаковски: мы проходим по корридору, спускаемся по лестнице и в конечном счете устраиваемся в комнате для отдыха, расположенной где-то под землей.

Украницев здесь немного: каждый год в Оксфорд поступает лишь около 10 студентов, в то время как Россия дает в 5-6 раз больше. При этом большая часть — магистранты, которые не задерживаются здесь больше, чем на год, и поэтому не настроены надолго и всерьез ввязываться в общественную работу. Но у общества очень выгодные стартовые позиции, и приглашение интересных людей не представляет больших трудностей, особенно если эти интересные люди проживают в Британии или оказываются здесь проездом.