Как японцы изучают Древний Китай

Как японцы изучают Древний Китай

Место в Токийском университете, куда меня приняли на полгода, называют последним оазисом академического востоковедения в Японии. Это небольшое преувеличение. Востоковедение в Японии хотя и пережило свои лучшие дни, по-прежнему пребывает в хорошей форме, и незнание японского остается ощутимым минусом для людей, занимающихся, скажем, буддизмом или традиционным Китаем. Институт восточных культур (Тоё бунка кэнкюсё 東洋文化研究所) — исследовательская структура, и сотрудники института не обременены преподавательской работой. В институте проводятся лишь занятия с магистрантами и аспирантами, а также семинары на экзотические темы: от словарей индийской эпиграфики до истории маркетингового позиционирования Japan Airlines на американском рынке в 50-90-е годы. Но большую часть времени сотрудники института тихо работают в кабинетах. Здесь можно полностью уйти в научную работу, не рискуя при этом прославиться чудаком или отшельником.

Институт восточных культур Токийского университета
Институт восточных культур Токийского университета

Вся эта роскошь — пережиток относительно недавней, но уже прошедшей эпохи, когда Япония собиралась стать если не ведущей мировой державой, то уж по крайней мере стать во главе Азии. История академического востоковедения во всем мире тесно переплетена с политикой, и наш институт, основанный, между прочим, в 1941 г., тоже не исключение: как это было с Россией и Британией, в Японии востоковедение тоже исторически связано с имперским проектом. Представить себе зарождение такой традиции в сегодняшней Японии невозможно, но сохранение доставшейся в наследство от имперской эпохи академической традиции — дело чести. Поэтому научная ценность японского востоковедения будет оставаться высокой, даже если его задачи будут все больше расходиться с интересами нынешнего японского государства.

Восточное востоковедение

Японское востоковедение — вещь занимательная. Восток, как известно, — благообразный термин, которым мы привыкли маскировать свою лень и невежество. Так мы (европейцы, выросшие в среде христианской культуры) привыкли называть тех жителей Старого света, которых мы плохо понимаем и, положа руку на сердце, особо понимать не хотим, предпочитая оставлять это занятие профессионалам. То, что между народами, которые мы привыкли относить к Востоку, нет ничего общего, нас особо не беспокоит. Тем смешнее, когда слово “Восток” начинают всерьез использовать люди, которых мы привыкли причислять к этой категории. Именно это и произошло с японцами, воспринявшими европейскую систему знания в конце XIX в., когда ее не было принято подвергать сомнению ни в самой Европе, ни за ее пределами. Вместе с ней японцы переняли и смешную веру в Восток, восприняв ее с той серьезностью, которая возможна лишь в ситуации плохого перевода, когда пустячную реплику принимают за выстраданную мысль, а анекдот — за догму. В отличие от тех же китайцев, которые делят мир на Китай и Запад, не обращая особого внимания на все остальное, японцы согласились с нами, что они являются частью Востока, а следовательно их миссия — Восток объединить, возглавить и сделать равноценным соперником Западу. Такова, в общих чертах, культурная прелюдия событий на тихоокеанском театре Второй мировой войны, которые приняли бы другой ход, если бы в своей привычке навешивать ярлыки мы вели себя чуточку разборчивее и ответственнее.

Война давно отгремела, но традиция продолжает жить. И хотя английское название института было изменено после того, как слова от корня ‘orient’ в английском (особенно американском) языке стали считаться неприличными, японское название — а с ним и специфическая востоковедная сущность организации — остались прежними. Специалисты по Японии работают здесь на равных с другими востоковедами, и это говорит о многом. Впрочем, “Восток” продолжает жить в Японии не только в академической науке. Например, если поискать информацию о стипендиальных фондах, предлагающих финансовую поддержку иностранным студентам в Японии, то легко обнаружить, что значительная часть этих фондов ориентирована на выходцев из азиатских стран, не исключая мусульманских. Таким образом, идея об особой ответственности Японии за народы Азии никуда не исчезла, и в этом Япония чем-то напоминает Польшу, которая продолжает ощущать своеобразную ответственность за судьбы народов Украины и Беларуси.

Соседи

Исследователей-постдоков, к которым меня здесь в порядке исключения приравняли по статусу, здесь помещают в офисах с перегородками по шесть человек в каждом. В моей комнате одна исследовательница занимается китайской археологией, одна — устной историей ритуала по вызыванию дождя в современном Китае, а один дружелюбный арабист — исламской религиозной мистикой. Кроме того, вместе со мной здесь работает трое иностранцев, из которых одна исследовательница из Австрии занимается историей китайско-японско-европейских торговых контактов в Юго-Восточной Азии в Новое время, а сотрудница Шанхайского университета транспорта — национальными меньшинствами юго-западного Китая.

К иностранцам отношение дружелюбное и английский признается в рабочим языком наравне с японским. И хотя работать в институте в принципе можно без знания японского, подавляющее большинство иностранных исследователей в той или иной степени владеют им, а остальные — стремятся овладеть.

Семинары по Древнему Китаю

В институте работает два профессора, специализирующихся на китайской древности. По западным меркам, это очень большая концентрация: изучение Древнего Китая — своего рода статусный маркер, и ведущие университеты обычно держат на постоянных оплачиваемых позициях лишь по одному специалисту. Насколько я могу судить, в японских вузах ситуация, в целом, похожая.

Профессор Котэра Ацуси, мой руководитель в Токио, разрешил мне посещать его семинар с магистрантами и аспирантами. Такие занятия — замечательная возможность увидеть “мастерскую” научной школы, которую очень трудно понять, если имеешь доступ только публикациям. Содержание семинара — разбор источниковедческих вопросов, связанных с текстами, имеющими отношение к древнекитайскому “Канону песен” (Ши цзин 詩經), упомянутыми в известном труде Чжан Синьчжэна 張心澂 (1887-1973) “Общий обзор проблемных книг” (Вэй шу тун као 偽書通考). Работа Чжана — аннотированный каталог старых книг со сложной или сомнительной историей, один из немногих маяков в коварном океане китайского письменного наследия, где нельзя принимать на веру ни одно общепринятое мнение, и где ошибочное отождествление авторства или времени составления текста является правилом, а точная и непротиворечивая информация — исключением. Кроме того, “Общий обзор” — неплохая стартовая точка для новых исследовательских проектов: Чжан не всегда прав, но его мнение, по крайней мере, является относительно твердой кочкой в окружающем топком болоте. Думаю, именно этим и был обусловлен выбор профессора Котэры.

Как японцы анализируют древнекитайский текст

С форматом семинарских занятий на основе систематического прочесывания библиографического каталога мне уже приходилось сталкиваться в Китае, но содержание занятий в Японии во многом отличается. Каждый студент получает в качестве задания несколько библиографических записей, которые он должен подробно проанализировать и затем представить результаты на трех-четырех двухчасовых семинарских занятиях. Разбор китайского текста проводится по стандартной методике, которой японцы следуют не только на семинарах и научных встречах, но и в публикациях. Состоит она из следующих этапов:

  1. Запись в системе старояпонского языка (кундокубун 訓読文). В целом, этот этап представляет собой синтаксический разбор китайского текста. Его трудно назвать “переводом”, поскольку здесь достаточно лишь определить синтаксические связи между словами и их грамматические функции, не вникая до поры слишком глубоко в их содержание — благо, система старояпонского языка позволяет сохранить практически все иероглифы китайского текста. В отличие от китайцев и западных ученых, читающих древнекитайские тексты с опорой на фонетическую норму современного китайского языка, японские китаисты все иероглифы читают в традиционных японских произношениях он-ёми (японское чтение существует для каждого китайского иероглифа, включая те, которые никогда не использовались в текстах, написанных в самой Японии). Эта курьезная, на первый взгляд, особенность, на самом деле является продолжением старой культурной традиции: японская письменность произошла из китайской, и для того, чтобы адаптировать ее к особенностям японского языка, изначально не имеющего с китайским ничего общего, у японцев ушло не одно столетие. Но и после того, как эта работа была проделана, японцы продолжали составлять тексты в системе древнекитайского языка, сопровождая их пометками, облегчающими прочтение по правилам японского синтаксиса (камбун 漢文). Таким образом, способность прочитать иероглифический текст, не испытывая затруднений с синтаксическим преобразованием и чтением редких иероглифов, была знаком отличия образованных японцев до самой эпохи Мэйдзи. С тех пор сфера употребления иероглифических текстов чрезвычайно сузилась, и сегодня людей, способных прочитать текст на камбуне, не подглядывая в словарь, — единицы.
    Если полстолетия назад тексты на камбуне еще занимали достаточно значимую роль в школьной программе, то сегодня их количество недостаточно для сколь-либо серьезного овладения этим языком. Навык прочтения иероглифических текстов сохраняется лишь среди специалистов по Китаю, традиционной Японии, а также среди приверженцев традиционных религий, канонические тексты которых написаны старым письмом. Это, между прочим, является одной из основных причин упадка академического китаеведения в Японии, и здешние китаисты ругаются на осовременивание японского образования примерно теми же словами, что и антиковеды в Оксфорде — на отказ Британии от преподавания античных, да и вообще иностранных языков.
    То, что чтение древнекитайских текстов воспринимается японскими китаистами не как изучение чужой культуры, а как продолжение своей, хорошо можно понять из следующей ситуации. На одном из занятий очередь вести семинар дошла до китайского студента. Он подготовил текст и сопроводительные материалы, но в какой-то момент, прочитывая цитату из древнекитайского канона в японском чтении, запнулся на редком иероглифе и прочитал его по-китайски. Профессор не стал поправлять (хотя наверняка мог), а вежливо указал студенту на полку со словарями. Другая студентка-японка не менее вежливо помогла выбрать подходящий словарь и найти нужную страницу. Все это заняло порядка трех минут, после чего студент вернулся на свое место и правильно прочитал по-японски проблемный иероглиф. Впрочем, через три строки встретился еще один, и всю процедуру пришлось повторять заново.
  2. После синтаксического разбора текста и записи его в системе старояпонского следует разбор всех затруднительных мест текста, требующих уточнения или объяснения. Речь идет как о чисто лингвистических трудностях, так и об упоминаемых в тексте фактах, библиографических деталях, именах авторов и т.д. Результаты своей работы ведущий семинара оформляет письменно, в результате чего китайская библиографическая аннотация в несколько строк обрастает 5-7 страницами японского комментария. Самая удивительная особенность этого этапа — ведущий подготавливает к семинару ксерокопии всех использованных им источников.
    Ксерокопии источников к одному семинарскому занятию
    Ксерокопии источников к одному семинарскому занятию

    Даже если речь идет о малоизвестной китайской книге, из которой он заимствовал одно словосочетание — все участники семинара получат по копии разворота этой книги, чтобы можно было убедиться, что ведущий не ошибся в прочтении или не упустил какую-нибудь важную деталь. Поскольку подобных справок на каждую библиографическую запись в основном тексте приходится наводить довольно много, на каждое занятие ведущий приносит стопку пронумерованных ксерокопий примерно на 15-40 страниц, не считая собственного комментированного разбора текста. Основную часть занятия все дружно шелестят страницами приложений, не сводя глаз с перевода и комментария. И время от времени, на каком-нибудь шестом или девятом приложении, один из участников вдруг действительно замечает мелкую ошибку или огрех, допущенный ведущим при работе с источником. Но хотя подход с увесистыми стопками ксерокопий себя оправдывает, представить себе китайского или западного ученого, который бы захотел ввести у себя подобную “систему контроля качества”, невозможно. Японцы могут быть спокойны: этого преимущества у них никто оспаривать не будет.

  3. Наконец, после того, как все проблемы разобраны, ведущий подготавливает перевод на современный японский язык. Таким образом, перевод является не просто ретрансляцией текста источника, а представляет собой итог анализа оригинала и множества дополнительных источников

Совместная работа по-токийски

Однажды соседка по офису — та, что занимается китайской археологией, — вернулась из библиотеки со стопкой ксерокопий китайских старопечатных книг, и я не поинтересоваться, что это за тексты. По случайности, первый названный ею текст оказался мне хорошо знакомым, и завязался разговор. Как выяснилось, коллега готовилась к семинару, который каждую неделю проводят студенты и молодые специалисты из разных вузов Токийской агломерации, занимающиеся китайской археологией. Встреча начинается около 7 часов вечера и продолжается примерно до 10. Все это время один из участников зачитывает подготовленный накануне перевод фрагмента китайской книги по археологии, а остальные присутствующие предлагают замечания, связанные с интерпретацией китайских терминов и подбором наиболее подходящих вариантов перевода. За каждую встречу удается проработать лишь около трех страниц, и хотя к нынешней книге они приступили еще весной, пока что удалось перевести лишь около трети ее относительно небольшого объема (речь идет о научно-популярной монографии около 200 страниц). Впрочем, немного зная японцев, понимаешь, что в какой-то момент перевод будет не только завершен, но и успешно опубликован.

Семинар открыт для всех желающих. Здесь нет какого-то единоличного лидера и вдохновителя, а место проведения меняется каждую неделю. Казалось бы, ничего удивительного: молодые люди, занимающиеся не самой популярной в наше время наукой и испытывающие недостаток профессионального общения, понимают, что лучше держаться вместе и затевают совместный проект. Но в то же время, вот так съезжаться каждую неделю из разных уголков сорокамиллионной агломерации, чтобы вместе с коллегами разобрать три страницы научного текста, навряд ли получится где-то, кроме Японии.

Три дня в Казахстане с оксфордскими археологами

Во время одной из встреч известный китайский археолог-полевик Сюй Тяньцзинь 徐天進 из Пекинского университета заметил профессору Джессике Роусон из Оксфорда, что встречаться в формате набивших оскомину конференций скучно — гораздо лучше было бы организовать совместную поездку по интересным памятникам, чтобы можно было совместить обсуждение с непосредственным изучением материала. Идея всем понравилась, и в 2014 г. они предприняли первую совместную поездку по провинции Ганьсу. Они посетили знаменитый Дуньхуан, Юймэньские ворота, через которые в ханьское время (II в. до н.э. – III в. н.э.) китайцы выходили на Великий шелковый путь, согдийские погребения средневековья и много других интересных мест — о которых я, к сожалению, рассказать не могу, потому что меня там не было: все, что я знаю о прошлогодней поездке, почерпнуто из разговоров с ее участниками. Но идея всем очень понравилась, и ее решили непременно развить, отправившись на следующий год в Южную Сибирь. И на этот раз в экспедицию пригласили и меня.

Почему Сибирь?

На первый взгляд, выбор этого региона может показаться странным: какое отношение может иметь этот периферийный регион к Китаю? Ведь Великий шелковый путь проходит, как известно, южнее, по современным странам Центральной Азии, а в Сибири только тайга, медведи, шаманы и примитивные охотники с собирателями, которые в принципе ни на кого не могут оказать существенного исторического влияния.

Собственно, Южная Сибирь была выбрана как раз для того, чтобы искоренить это предубеждение, распространенное не только среди неспециалистов. Ситуация складывается интересная: с одной стороны, все наслышаны, что там самобытная и неплохо изученная археология, но что с этой археологией делать и как ее связать с другими регионами — с тем же Китаем, к примеру, — непонятно. Поэтому Сибирь воспринимается как нечто факультативное, о чем хорошо знать эрудитам, но совершенно необязательно — практикам, которые работают с конкретным материалом и не располагают временем, чтобы отвлекаться на всякие мелочи. Здесь, конечно, большую роль играет и языковой барьер: западные и китайские археологи обычно не владеют русским языком и вынуждены довольствоваться небольшим числом порой безнадежно устаревших публикаций, вроде сборника лекций С.В. Киселева, переведенного на китайский язык еще в 50-е гг. XX в. С публикациями работ китайских археологов на русском языке дело обстоит еще хуже, и даже серьезные исследователи порой работают лишь с переводными публикациями на популярных интернет-сайтах, испытывая обоснованное недоверие к качеству таких публикаций.

Основная тема нашей поездки — памятники бронзового и железного веков (ок. III-I тыс. до н.э.). Однако всю работу по планированию выполнил человек, изначальный интерес которого к региону связан с куда более ранним периодом. Речь идет о Питере Хоммеле, который сейчас работает на постдоке в оксфордском Институте археологии а свою диссертацию в Шеффилдском университете писал на тему палеолитической (древний каменный век) керамики Южной Сибири. Для тех, кто в университете посещал вводные курсы по археологии, созданные на основе добротных советских учебников 80-х гг., “палеолитическая керамика Южной Сибири” звучит как абсурдный розыгрыш: ведь известно, что древнейшая керамика появляется не в палеолите, а лишь в неолите, и не в Сибири, а в Леванте. Но со времен составления этих учебников утекло много воды, и находки древней керамики с возрастом более 10000 лет в Китае и Японии сегодня уже не вызывают удивления. В Китае и в Японии — но не в Сибири, от которой никак не ожидают мирового первенства в освоении технологий в эпоху палеолита. Питер свободно читает и говорит по-русски, и именно он выбирал маршрут, заказывал места в гостиницах, договаривался с водителями и, в целом, делал всю ту работу, которая тем незаметнее для других, чем лучше бывает сделана.

Этому черепку -- 12 тыс. лет
Этому черепку 12 тыс. лет. Из материалов раскопок Е. Инешина, Иркутск

Минск

Основная часть нашей экспедиции была запланирована на 14-30 августа, но 10-13 августа мы провели небольшую предварительную экспедицию по Казахстану — только в составе британской группы. Нас было шестеро. Помимо Джессики и Питера, среди ее участников были Марк Поллард, занимающийся естественно-научными методами в археологии: от радиоуглеродных датировок до палеоклиматических реконструкций, и Кристофер Госден, который в настоящее время работает с европейским кельтским искусством и очень интересуется вопросами идентичности в привязке к археологическому контексту. Наконец, с нами был Мэй Цзяньцзюнь 梅建軍, который сейчас возглавляет Нидемовский исследовательский институт в Кэмбридже, ведущий центр по истории науки в Китае, известный своим монументальным и бесконечным сериалом Science and Civilisation in China.

Наше пребывание в Минске ограничилось несколькими часами в аэропорту по пути в Казахстан, и Минск можно было бы вообще не упоминать, если бы не ошеломляющее впечатление, которое на британцев произвел белорусский ландшафт, абсолютно плоский и по всем сторонам упирающийся в горизонт. Если для нас безграничное поле — привычная с детства картина, то для западных европейцев здесь начинается незнакомый мир больших дистанций и бесконечных равнинных пространств. Наше краткое пребывание в минском аэропорту чем-то напоминало прогулку по сонному царству: когда мы пересаживались на рейс до Астаны, никого кроме нас в коридорах не было, и даже на стойках, где проверяют документы и досматривают багаж, было пусто. Мы стояли в растерянности, пока откуда-то не появилась сотрудница аэропорта и не позвала коллег. Наконец наши документы и багаж проверили, а потом проводили по пустым коридорам до зала ожидания.

В самолете запомнилась еда от “Белавиа”: булочка, несколько кусков нарезанного мяса, соленые огурцы и вафля на десерт. За исключением вафель, вся еда была упакована в прозрачную полиэтиленовую упаковку без каких-либо намеков на дизайн. Примерно так мы и воспринимаем Беларусь: простая здоровая еда и ничего лишнего. Забавно лишь, как последовательно они этому стереотипу следуют.

Астана: город, который ни на что не похож

Прибыли в Астану уже глубоко за полночь. Аэропорт здесь существенно более оживленный, чем в Минске, но больше всего поразил сам город, к которому мы проезжали по совершенно пустым проспектам, под самую завязку залитым светом фонарей. Чистые новые улицы, и по обеим сторонам этих улиц — бесконечные ряды многоэтажных строящихся зданий с темными окнами. В какой-то момент проехали мимо триумфальной арки, воздвигнутой по случаю того, что Назарбаеву захотелось триумфальную арку. Размер стройки в Астане поражает, и трудно поверить, что в начале XXI в. кто-то еще может вот так взять и построить большую столицу, наполнив ее высотными зданиями, засадив деревьями (все деревья в центральной Астане — саженцы, пока не дающие тени) и заселив людьми. Но у Назарбаева, кажется, получается.

Under construction
Столица under construction

С утра город наполнился людьми и утратил часть своей фантастичности. Здесь мало русских, а из казахов много молодежи. По облику новые районы Астаны не имеют ничего общего с советской застройкой, но при этом выгодно отличаются от виденных мной китайских урбанистических новоделов: здесь больше последовательности и вкуса вкуса, хотя некоторые из административных зданий могли бы запросто сойти, скажем, за коробку уездного управления полиции в Китае. Попав в центр Астаны с ее роскошной белоснежной соборной мечетью, внушительным знанием Национального музея и даже смешной пирамидой Дворца мира и согласия, усматриваешь во всем этом чей-то личный хозяйский план: как будто кто-то любовно обставляет выстроенный по собственным эскизам загородный особняк.

Новая застройка Астаны
Новая застройка Астаны

Утром пили кофе с послом Великобритании, энергичной женщиной по имени Кэролин Браун. Ей явно не приходится скучать, и она много говорила о работе по поддержке британского бизнеса и содействии в организации проектов, связанных с изучением английского языка. Джессику содержание этой встречи немного обеспокоило: имея дело с Китаем в Центральной Азии, официальная Британия мало понимает, с кем имеет дело, воспринимая его как нейтрального прагматичного партнера. В итоге маленький Казахстан могут съесть с потрохами, и будет жалко.

“Назарбаев Университет”: создаем академический центр мирового уровня с нуля

Хозяйское отношение Назарбаева к своим владением прослеживается не только в городской застройке. Из всех его “отеческих” проектов, возможно, интереснее всего университет, названный его именем. Можно было бы ожидать, что “Назарбаев Университет” быстро превратится в ведущий мировой центр по написанию хвалебных гимнов в честь отца нации, но в реальности он выгодно не соответствует своему сатрапскому названию. Мы ужинали в компании западных коллег, работающих в “Назарбаев университете”, и было очень любопытно узнать, что они думают: действительно ли это конкурентоспособный международный университет или же очередной “модернизационный” проект по отмывке большого объема денег с сомнительным выхлопом.

Соборная мечеть
Соборная мечеть

Если судить по нашей беседе, похоже, что “Назарбаев” действительно превращается в конкурентоспособный международный университет. Студентов сюда набирают по разным основаниям, включая результаты британских и американских (SAT) экзаменов для выпускников старших классов. Среди учеников большая часть — учащиеся турецких школ, сеть которых создана в Казахстане за счет правительства Турции. К моменту выпуска учащиеся этих школ обладают, в среднем, наиболее высоким уровнем академической подготовки для поступления в хорошие вузы. В то же время, обучение там ведется не без известной доли идеологической проработки. На мой вопрос, удается ли ребятам прочистить мозги к моменту выпуска из “Назарбаев Университета”, мои собеседники ответили, что удается, хотя и с шероховатостями. Преподавание в университете ведется только на английском (за исключением казахского языка и литературы). Студентами наши собеседники в целом довольны. Минимальный уровень английского при поступлении — 7 или 6 баллов по экзамену IELTS, на момент выпуска средний балл составляет 7.5 (хотя некоторые набирают и по 9.0, т.е. максимум). Университет совсем еще молодой, и в этом году состоялся первый выпуск. Если судить по результатам выпуска, то университет со своей задачей справляется неплохо: выпускники без особых проблем устраиваются на программы магистратуры в престижных американских и британских вузах. Однако оправдает ли эта система все вложенные в нее деньги, сумеет ли “Назарбаев Университет” стать связующим звеном между казахской и мировой академической средой или же просто превратится в центр экспорта талантливой молодежи, будет понятно лет через двадцать — пока остается лишь доверять пророческому видению президента Назарбаева.

Любопытно, что в какой-то момент на “Назарбаев Университет” вышел Ханбань и предложил организовать институт Конфуция с условием, что денег дадут только на три года вперед (в отличие от среднестатистического украинского или российского университета, спонсорство в “Назарбаев Университете” может влететь в копеечку), но при этом принимают участие в планировании учебной программы. “Назарбаев Университет”, естественно, отказался. Тем не менее, к ним уже начинают поступать студенты из Китая. Иностранные ученые здесь получают очень неплохие деньги (мне называли сумму 60 тыс. долл), причем специалисты, которых нашли на международном рынке труда, получают больше, чем сотрудники, найденные в Казахстане. В свою очередь, все вместе они получают в разы больше, чем преподаватели в обычных университетах, находящихся в подчинении Министерства образования (“Назарбаев Университет” министерству не подчиняется и существует по специально принятому закону).

Многие критикуют проект, замечая, что за те же деньги можно было бы существенно поднять уровень существующих университетов. И правда, денег действительно уходит много, поэтому второй такой университет открывать планов нет — хочется, чтобы “Назарбаев Университет” каким-то образом стал центром притяжения для других вузов, и чтобы они стали подтягиваться, ориентируясь на его положительный пример.

Несмотря на название, вмешательства в академическую жизнь со стороны хозяев мои собеседники не заметили. Основные решения по финансированию принимают коллегиальные органы, где половина членов — иностранцы. Характерно, что во главе структуры стоит японец Шиего Катсу, что очень здорово, поскольку назначение японца во главе университета позволяет избежать обвинений в повальной вестернизации и при этом слегка подчеркнуть азиатскую идентичность. Кстати, высшая школа государственной политики создана совместно с Lee Kuan Yew School of Public Policy Национального университета Сингапура, хотя ее будни, как можно судить, не обходятся без скандалов.

Национальный музей в Астане

В столице Казахстана наибольший интерес для нас представляли коллекции Национального музея. Здание выстроено с большим размахом, и на поддержание текущей работы музея, в котором работают 600 человек штатных сотрудников, денег, судя по всему, тоже не жалеют. Встречу нам устроили на самом высшем уровне: присутствовало начальство музея и даже заместитель министра обороны Казахстана, который неожиданно заинтересовался нами в связи с проектом по созданию военно-исторического музея в Казахстане. Одна из интересных мыслей, прозвучавших на встрече: за последние 7000 лет казахи сохранили 1/3 физико-антропологических черт, если судить по костным останкам. Очень красноречивый пример для тех, кто не верит, что археология и политика — смежные дисциплины. Вообще, уж насколько Казахстан большая, богатая и не обделенная историей страна, но и здесь современная национальная символика не обходится без археологического материала: реконструированный облик раскопанного в 1969 “Золотого человека” (IV-III вв. до н.э.; здесь и далее даты приводятся по каталогу Национального музея республики Казахстан) воспроизведен в виде монументальной скульптуры (Монумент независимости) в Алматах и помещен на купюру 5000 тенге. С подобными переплетениями археологии и националистической политики мы впоследствии неоднократно сталкивались и в Сибири.

Прием в Национальном музее
Прием в Национальном музее
Реконструкция одеяния из кургана Байгетобе (VIII-VII вв. до н.э.)
Реконструкция одеяния из кургана Байгетобе (VIII-VII вв. до н.э.)

Основная гордость музея — золото, а точнее, многочисленные и чрезвычайно богатые золотые нашивки на одеяниях вождей, обнаруженные при раскопках курганов VIII-III вв. до н.э. Разумеется, ткань, на которую нашивалось это золото, давно истлела, но по расположению золотых фрагментов при раскопках удается реконструировать внешний вид одеяния: количество золотых нашивок при этом столь велико, что порой они покрывают собой всю поверхность одежды. Раскопанный в Иссыкском кургане “Золотой человек” — самая ранняя находка, и именно по этой причине он наиболее прочто вошел в современный национальный миф. Однако с Иссыкского кургана все только началось: в 1999 г. был изучен курган Аралтобе (III-II вв. до н.э.), в начале 2000-х гг. — группа курганов Шиликты, а совсем недавно в 2009-2010 гг. — курган Талды-2. Таким образом, сегодня в Национальном музее можно увидеть целую коллекцию одеяний “золотых людей” (оригиналы украшений хранятся в сейфе, а посетителям доступны лишь качественно выполненные копии), и в будущем их число, вероятно, будет увеличиваться.

Старая столица и Государственный музей

Алматы — город, почти во всем непохожий на Астану. Подъезжая к центру из аэропорта, пробиваешься через длинные кварталы одноэтажных частных домов, составляющих здешний “частный сектор”. Так может выглядеть любой южный город на постсоветском пространстве, и немного странно думать, что находишься буквально в двух шагах от китайской границы.

Если в Астане практически во всем чувствуется незримое хозяйское участие, то в Алматах настолько же сильно ощущается его отсутствие. Город оставлен самому себе, возиться с ним у президента-визионера как будто нет желания, и здесь сложилась своеобразная атмосфера самодостаточной и неискоренимой провинциальности. Помимо двух-трех небоскребов, воздвигнутых для приличия в самом центре города, в остальном здесь сохраняется в неизменном виде советская застройка. В магазине “Академкнига” большой выбор эзотерической литературы московских издательств, и единственная в магазине книга по тюркской истории тоже издана в Москве. Радует только, что многие улицы, памятники и мемориальные надписи носят имя поэта Абая Кунанбаева, что вносит немного краски в серость советских топонимов.

Разница между Алматами и Астаной ощутилась наиболее остро в алматинском Государственном музее: его название почти полностью совпадает с названием нового музея в Астане, но различие между словами “национальный” и “государственный” неслучайно. Экспозиция здесь в целом сформирована еще в позднесоветское время. Если в Астане нас встретили на высшем уровне и, проведя с экскурсией, оставили фотографировать вволю, то здесь, приобретя в кассе специальный билет с правом фотографирования, мы в скором времени обнаружили, что это право распространяется лишь на главный музейный холл, в котором вообще ничего нет. Гардероб не работал. В основных тускло освещенных экспозиционных залах сидели смотрители, работа которых заключалась в том, чтобы время от времени кричать участникам нашей группы пронзительное “No photos!” Что ужасно, кажется, они привыкли к этой кошмарной работе, находя в ней смысл и чуть ли не удовольствие. Некоторые из участников нашей группы быстро поняли правила игры и рассредоточились по залу таким образом, чтобы можно было делать фотографии, не находясь в поле зрения у музейных смотрителей. После завершения осмотра вышли в основной зал (где можно фотографировать), и Джессика поинтересовалась, можно ли приобрести одну из книг, выставленных на витрине, расположенной в этом зале. Я обратился с этим вопросом к кассирше. Она ответила, что эти книги вышли из печати и в продаже их нет. На вопрос, можно ли просто открыть витрину и просто пролистать книги, ответила, что у нее ключей нет. А когда я спросил, нет ли человека, к которому можно было бы обратиться с просьбой открыть витрину, ответила, что такого человека не существует. На этом и закончилось наше посещение Государственного музея.

От музея “Золотого человека” до “Каз-Вегаса”

В Иссыкском музее, рядом с местом, где был обнаружен “Золотой человек” мы встретились с самым колоритным археологом за всю поездку, Бекмуханбетом Нурмуханбетовым. Здесь его зовут Бекен-ата, и он принимал участие в исторических раскопках 1969 г. Было очень любопытно наблюдать, как он в манере классического восточного радушия обращался по-русски к нашему Питеру.

Беседа Бекен-аты и Питера
Беседа Бекен-аты и Питера
Беседа Бекен-аты и Питера
Беседа Бекен-аты и Питера

Вторым пунктом программы было посещение группы наскальных надписей Тамгалы-тас на берегу реки Или. Говорят, до строительства Капшагайского водохранилища река была судоходной и отсюда сплавлялись на лодках из самого Китая. Место очень красивое, и последнее время оно пользуется заслуженной популярностью среди туристов.

Один из современных курьезов на полпути между Алматы и Тамгалы-тас — город Капчагай, флагман игорной индустрии Казахстана, который наши знакомые из “Назарбаев Университета” именуют “Каз-Вегасом”. Особенно западных коллег забавляют старые советские промышленные ангары, выкупленные под казино и наполовину переоблицованные под нужды индустрии развлечений, а наполовину оставленные в своем первоначальном заброшенно-индустриальном облике.

Типичный вид Каз-Вегаса
Типичный вид Каз-Вегаса

Покидая Алматы

Пока мы ехали в аэропорт, таксист поставил музыку из личной подборки, которая состояла из старой советской и эстрады, современных российских исполнителей и Джо Дассена. Слышать в такси Джо Дассена — это совсем не то, чего британцы ожидают, отправляясь на границу с Китаем, и это производит сильное впечатление.

Кстати, водитель рассказал интересную историю. Мол, был у них семейный дом на холме, а огород и проходящая мимо улица располагались внизу. И как-то они решили копать землю под погреб. Копали-копали, и напоролись на человеческий скелет, увешанный металлическими обручами. Как выяснилось, холм, на котором был построен их дом, представлял собой древний курган. Дед водителя приказал все закапывать обратно, т.к. тревожить могилу грешно. Впоследствии брат еще обнаружил еще два погребения по различным углам кургана, которые тоже не стали трогать. А потом они переехали, и теперь там, скорее всего, никто не живет.

О вреде университетов

Говорили с профессором Ли Лином 李零 из Пекинского университета. У него своеобразный карьерный путь: семь лет “трудового обучения”: два года сельскохозяйственных работ во Внутренней Монголии и пять лет в родной провинции Шаньси — и магистратура в Академии социальных наук. Ни университетского диплома, ни докторантуры он не заканчивал. И при этом — один из виднейших ученых в области древней иероглифики, палеографии и текстологии.

Когда я спросил его, как так получилось, ответил, что в деревне читал книги и мог книги заказывать, и, самое главное, прочитанное было с кем обсудить. Там же, в полевых условиях, начал заниматься обнаруженными в 1972 г. рукописями из памятника Иньцюэшань 銀雀山. Сейчас это воспринимается как фантастика: ни библиотеки тебе, ни инфраструктуры, ни даже минимально приемлемых условий для работы — и вот, сидит перед тобой человек, который самим своим существованием доказывает, что все это вообще не так важно.

Получается, для того, чтобы стать хорошим ученым, университет совершенно необязателен. И вообще, Ли Лин считает, что если ты молод и понимаешь, чем хочешь заниматься, то идти в университет — хуже, чем не идти. И даже из нынешних молодых ученых наиболее интересные часто происходят из самородков. И вообще, к формальному образованию он относится плохо, хотя и сам работает в университетской системе.

Еще спросил Ли Лина о том, как он относится к сравнительно недавней проблеме слишком большого числа публикаций слишком низкого качества. Отвечая, он посетовал на то, что студенты слишком активно пользуются компьютерами для поиска материалов — в итоге они ставят в статьях слишком много сносок на слишком большое количество мусора, стремясь показать свою осведомленность. В то же время, добротное исследование совсем не требует знакомства с большим числом статей, поэтому лучше бывает читать меньше, но лучше.

О том, как лишние люди придумали древнекитайскую философию

Давно хотелось набросать концепцию изучения древнекитайской философии через призму традиционной проблематики русской литературы. Текст вышел наивный и ненаучный, но пусть так и будет — в стремлении к научности мы порой умудряемся выхолащивать даже самые интересные темы.

В западной традиции изучение древнекитайской философии принято начинать с вопроса о природе человека, который принято считать краеугольным. Мол, разница во взглядах по этому вопросу объясняет различия между философскими школами, и понимание этого спора — ключ к постижению древнекитайского философского наследия. В целом, это не такой уж и плохой подход; на его основе написана масса статей и книг, некоторые из которых вообще очень хороши. Проблема лишь в том, что все это невероятно скучно. То есть, среднестатистическому английскому студенту это как раз интересно, и из нескольких предложенных тем он с удовольствием выберет именно заезженную “природу”. Но вот с нашим культурным багажом нужен какой-то другой “лейтмотив”, который позволил бы воспринимать древнекитайских мыслителей как живых людей, а не как скучных схоластов.

Задача, как мне кажется, легко решается, если допустить, что основной вопрос древнекитайской философии — это вопрос “лишних людей”. Древнекитайские лишние люди действительно очень напоминают наших неприкаянных интеллигентов из XIX в., слишком образованных, чтобы довольствоваться своей участью, но при этом слишком неродовитых и несостоятельных, чтобы иметь возможность реализовать свои стремления. Мир этих людей мы прекрасно знаем со школы, и понимаем их, пожалуй, лучше, чем какую-либо другую социальную группу какого-либо другого времени. И поэтому истинный смысл древнекитайской философии нам постичь легче, чем кому-либо :)

Пьер Безухов. Худ. М.С. Башилов. 1866
Пьер Безухов. Худ. М.С. Башилов. 1866

Где-то к середине I тыс. до н.э. постепенно усложнявшееся китайское общество столкнулось с новым явлением. Усилившиеся и богатеющие древнекитайские государства, каждое из которых стремилось обзавестись своим независимым культовым центром, а также распадающиеся и отчасти беднеющие аристократические роды сформировали среду, в которой появилось невиданное ранее число образованных людей, находившихся не у дел. Их более удачливые собратья, получив должность у двора, помогали правителю в отправлении ритуала, выбирали подходящие дни для совершения жертвоприношений, указывали, когда поведение правителя начинало расходится с деяниями совершенных царей древности, и, в целом, помогали добиваться благосклонности у предков, богов и духов природы. Но вокруг этих счастливчиков начало складываться сообщество людей, достаточно богатых, чтобы получить образование, но при этом не занятых постоянно в дворцово-храмовой системе. Эти люди обладали внушительным ресурсом времени, что позволило им взяться за изучение ритуальных текстов с утроенной прилежностью. Однако государство оставалось безразлично к их компетенции, продолжая обходиться малым числом специалистов, соответствующих существующему штатному расписанию. Это и были лишние люди древнего Китая.

Тема устройства на государственную должность — действительно одна из наиболее частотных в древнекитайском философском наследии. В этом заключалась, например, трагедия Конфуция, который вынужден был в зрелом возрасте скитаться по древнекитайским царствам, безуспешно пытаясь убедить правителей предоставить ему и его ученикам работу с приличным окладом, которая соответствовала бы их квалификации. Не помогала решению вопроса и присущая лишним людям элитарность. То же конфуцианство часто представляют как общедоступное учение, которому якобы следуют все китайцы, независимо от положения в обществе. Но такое представление плохо согласуется с “Суждениями и беседами” — древнейшим письменным текстом, связанным с фигурой Конфуция. В “Суждениях и беседах” он предстает как личность высоко нравственная и притягательная, но совершенно чуждая демократическим идеалам. На общение с недостаточно одаренным учеником Конфуций попросту не будет тратить времени: “Своих уроков не повторяю тем, которые по одному приподнятому углу не отгадывают 3-х остальных”. О многом говорит также важнейшее для учения противопоставление между “благородным мужем” и “маленьким человеком”, пронизанное чувством аристократического превосходства. Иными словами, целевая аудитория древнейшего конфуцианства охватывает лишь незначительную долю населения из числа одаренных представителей образованной (хотя и необязательно богатой) элиты.

Лишние люди слишком горды, чтобы идти на любую работу за любую зарплату. Они либо проиграют и исчезнут — либо же пробьются, убедят правителей в своей нужности и изменят всю систему. И самое удивительное — систему они действительно изменили, хотя на это ушло не одного поколение.

Первое, что они сделали для достижения своей долгосрочной цели — монополизация исторической памяти. Лишние люди довольно быстро поняли, что древние хроники и храмовые гимны, которые они позаимствовали из дворцов и храмов, в их профессиональной компоновке и изложении обладают гораздо большей связностью и убедительностью. Прошло не так много времени — и уже дворцы и храмы стали обращаться за текстовым знанием к сообществу лишних людей. И тогда, осознав свою монополию на авторитетные тексты, лишние люди стали поставлять во дворец и храм такие тексты, которые соответствовали их убеждениям и интересам. Важный шаг сообщества лишних людей — растянутая во времени реформа текстов, которую можно условно назвать проектом “Мудрый советник”.

Сущность проекта “Мудрый советник” довольно проста: корпус ритуальных текстов предстояло переработать таким образом, чтобы рядом с фигурой почитаемого правителя древности всегда стояла фигура опытного сановника — в идеале “из народа”, — к помощи которого правитель прибегал в критических ситуациях и без которого правитель не смог бы устоять у престола и передать власть детям. Таким образом, старые тексты переосмыслялись и комментировались так, что сановникам при дворе правителя уделялось все больше внимания, а в новых текстах почитаемые правители древности и вовсе представлялись как послушные подмастерья мудрых советников. Проект был выполнен блестяще, во многом потому, что проводившие его лишние люди искренне верили в то, что писали. В результате к последней трети I тыс. до н.э. не только лишние люди, но и сами правители считают присутствие образованных советников совершенно необходимым, и все большее число лишних людей находит работу в государственном аппарате.

Но хотя проект “Мудрый советник” позволил лишним людям усилить свои позиции при дворах правителей, он не решил другой важной проблемы: как добиться того, чтобы высокие должности занимали самые нравственные и образованные? Тысячи бамбуковых планок были исписаны в попытках предложить универсальные и исчерпывающие рекомендации по отбору и назначению лучших кандидатов. Сегодня такие тексты, с их причудливыми критериями отбора, кажутся невероятно наивными, но в ту дальнюю эпоху это был первый шаг к беспристрастности и объективности. Много веков ушло в попытках объективной оценки нравственного облика кандидатов. Но в исторической перспективе эта задача оказалась невыполнимой, и в конечном счете решили учитывать только объективные знания. Проверить, знает ли человек нужное число иероглифов и способен ли он прочитать наизусть нужное количество текстов, гораздо легче, и критерии оценки здесь куда более объективны. Так был изобретен экзамен — еще одно гениальное новшество, уходящее корнями в искания лишних людей.

Собственно, с распространением экзаменационной системы лишние люди благополучно встраиваются в истеблишмент и перестают существовать. Однако их культура наложила неизгладимый отпечаток на эстетику китайской элиты. Мотив невостребованности и недооцененности так никогда и не утратил своей популярности, и даже самые преуспевающие чиновники в своих поэтических фантазиях порой примеряли на себя образ отвергнутых, но до конца верных идеалам лишних людей.

Лучший самоучитель для чтения по-японски

Мои отношения с японским языком складывались сложно. Обладая определенными знаниями китайского, японский учить несколько легче — по крайней мере, нет необходимости заново учить написание иероглифов. Но на этом преимущества китаиста заканчиваются — всю грамматику нужно учить с нуля, да и произношения записываемых иероглифами слов в большинстве случаев совершенно не те, что в китайском. Еще лет шесть назад мне удалось попасть на хорошие курсы начального уровня, где мне преподали базовую грамматику и лексику. С тех пор я могу читать по-японски со словарем. И уже лет шесть как читаю со словарем: долго, мучительно, по полчаса разбирая каждую страницу текста. И до недавнего времени я никак не мог понять, когда смогу наконец отложить в сторону словарь и начать читать по-человечески.

Как выяснилось, решение проблемы я мог заказать в интернет-магазине буквально в любой момент. Обнаружь я его три или четыре года назад, пожалуй, сегодня бы я уже мог читать по-японски с достаточным комфортом. Но к сожалению, я открыл для себя это чудо лишь в прошлом году. Спешу поделиться в надежде, что кому-то мой опыт окажется полезным.

Read Real Japanese: Fiction & Essays
Read Real Japanese: Fiction & Essays

Кто-то, наверное, скажет, что, обладая определенной усидчивостью, всегда можно научиться читать самому, проработав несколько сложных текстов со словарем. Отчасти это правда, но не для меня, поскольку при самостоятельном разборе текста я никогда не мог избавиться от ощущения, что мое понимание грамматики и стилистических нюансов не вполне верно. И хотя общий смысл уловить получалось без труда, приблизиться к точному пониманию текста не получалось. Это очень изматывало и не давало получить никакого удовольствия от работы.

Решение моих проблем, обнаруженное в прошлом году, — это серия из двух книг Read Real Japanese. Первая содержит набор рассказов, вторая — эссе. Обе содержат неадаптированные тексты, составленные популярными современными японскими писателями. Каждая книга структурирована следующим образом:
Если открыть книгу справа:

Разворот с японским текстом и переводом словосочетаний
Разворот с японским текстом и переводом словосочетаний

1) На правой стороне разворота — японский текст, набранный вертикальными строками. Собственно, примерно так эти рассказы смотрятся в оригинальных японских изданиях, если бы не обилие фуриганы (фонетических подсказок по произношению) при первом упоминании иероглифов или иероглифических сочетаний в тексте.
2) На левой стороне разворота — английский перевод отдельных выражений, которые могут показаться сложными для читателя, уже освоившего базовую грамматику и минимальный словарный набор. При этом на левой стороне даны действительно только словосочетания, а не полный перевод текста, т.е. прочитать и понять текст, глядя только на английский перевод, не получится — и волей-неволей придется возвращаться к японскому оригиналу.

Если открыть книгу слева:
3) Словарь, охватывающий практически всю лексику книги.

Страница из словаря
Страница из раздела со словарем

4) Подробный грамматический комментарий, где обстоятельно разъясняется, что означают те или иные использованные в тексте грамматические обороты или синтаксические структуры, а также какого эффекта автор достигает с их помощью. Это чрезвычайно ценная часть книги, позволяющая, на мой взгляд, добиться не меньшего результата, чем при работе с преподавателем в аудитории.

Страница из развернутого комментария
Страница из раздела с развернутым комментарием

5) Компакт-диск, содержащий записи всех текстов, прочитанных в естественном темпе профессиональным диктором. Кто работал с японскими (да и не только) учебниками, тот прекрасно знаком с бесполезными аудиозаписями на “японском для иностранцев”, где усталые дикторы напряжно выговаривают замедленные фразы, используя до смешного неестественные интонации. В Read Real Japanese запись составлена в естественном темпе с натуральными интонациями. С моим уровнем подотовки понять с первого прослушивания нет никакой возможности — но именно в этом и заключается ценность аудиозаписей, составленный в естественном темпе с живыми инотнациями.

Аудио можно скопировать на телефон. Все остальное, что нужно для работы с книгой, содержится в самой книге — и если захочется поработать с книгой в метро или на даче, не нужно таскать с собой словари и справочники.

Моя личная задача при работе с этими книгами — попытаться выучить рассказы близко к тексту и быть в состоянии не только понимать их на слух и с листа, но и уметь составлять предложения по аналогии с теми, что встречаются в текстах. Это требует времени, и каждый текст приходится зачитывать до дыр, продолжая работать с ним и тогда, когда первоначальный интерес бесследно пропадает. Но результат того стоит, и лучше зачитать десять рассказов до состояния тихой к ним ненависти, чем поверхностно ознакомиться с сотней, так и не овладев содержащимся в них языковым материалом.

Памяти китайского ученого

Из всех китайских ученых я больше всего обязан профессору Пекинского университета Лю Пуцзяну 劉浦江, видному специалисту по истории киданьских и чжурчжэньских государств Северного Китая и талантливому текстологу. Поздно вечером 6 января его не стало.

В китайской блогосфере вчера было опубликовано множество посвященных ему заметок, в основном написанных его студентами и учениками. Его сильно любили.

По сравнению с авторами этих заметок я могу сказать очень немного, ведь мое с знакомство с профессором Лю сводится лишь к посещению его семинара осенью 2011 г. При жизни я знал профессора Лю только как преподавателя — но преподавателя, обладающего исключительной способностью сразу готовить компетентных коллег-исследователей, а не просто осведомленных студентов.

Лю Пуцзян
Лю Пуцзян

Официально тема его семинара была связана с библиографическим каталогом “Сыку цюаньшу цзунму тияо” 四庫全書總目提要 (“Аннотированный каталог полного книжного собрания императорской библиотеки”). Этот каталог является своеобразным приложением к книжному собранию “Сыку цюаньшу” 四庫全書 (“Полное книжное собрание императорской библиотеки”) — этому колоссальному даже по современным меркам проекту масштабом порядка 3500 книг, которые были переписаны от руки в единообразном виде в нескольких экземплярах и распределены в семи специально оборудованных хранилищах в разных частях страны — чтобы в случае очередной войны все бесценное собрание не погибло целиком, как это неоднократно случалось в китайской истории. Эта предусмотрительность оказалась нелишней — в ходе войн и восстаний середины XIX – начала XX в. было утрачено 4 из 8 изводов собрания (включая базовый вариант), и лишь два извода были в более-менее полном виде опубликованы.

Учитывая то, что составителям “Сыку цюаньшу” пришлось в относительно сжатый срок проработать столь массивный объем материалов, едва ли их можно упрекать в том, что их описания зачастую содержат неточности и недоработки. Тем не менее, и сегодня при работе с китайскими текстами бывает полезно начинать их изучение именно с библиографических описаний каталога “Цзунму тияо”: во многих случаях никто не проводил более внимательной работы по изучению этих текстов, нежели составители императорского собрания в конце XVIII в.

Профессор Лю превратил свой семинар в хорошо отлаженный конвейер по продолжению этой работы. В начале семестра на вводно-ознакомительном занятии каждый студент получал по одной библиографической записи, соответствующей одному тексту. После этого семинар приостанавливался на несколько недель, и каждый студент отправлялся в библиотеку самостоятельно заниматься изучением проблем, связанных со своим текстом. Профессор Лю не обременял студентов чрезмерными требованиями, но просил всех обратить внимание на ключевые вопросы, включая авторство, редакции и исторические названия текста. Этого зачастую было достаточно для того, чтобы работы студентов приобрели методологическую стройность, а результаты — достаточное единообразие, чтобы в их обсуждении могли принять участие студенты, не знакомые с текстом, но знакомые с подходом. Лю Пуцзян сам прорабатывал каждый текст и все студенты готовились с максимальной добросовестностью, зная, что профессор Лю будет самым непримиримым оппонентом (о его строгости ходят легенды).

Читальный зал старых книг национальной библиотеки Китая
Читальный зал старых книг национальной библиотеки, где я видел профессора Лю в последний раз

Мне тоже нужно было проработать одну библиографическую запись, посвященную сунскому трактату “Сань шань чжи” 三山志 — сводному описанию местности, соответсвующей современному городу Фучжоу. Это был мой первый опыт работы со средневековыми текстами, я был сильно напуган, на занятиях плохо понимал южный акцент профессора Лю, когда он обстоятельно разбирал по косточкам работы нерадивых студентов, и почему-то никак не мог понять, когда же очередь дойдет до меня, поэтому несколько недель подряд готовился к каждому занятию, как к последнему. Возможно, только по этой причине мое выступление не закончилось разгромной тирадой Лю Пуцзяна. И вообще, как к иностранцу он отнесся ко мне снисходительно.

Только на занятиях профессора Лю я в полной мере осознал, насколько малоизученным остается колоссальное текстовое наследие традиционного Китая! Практически на каждом семинаре Лю Пуцзяна студенты представляли серьезные открытия, никем ранее не замеченные и не опубликованные. В порядке вещей было и то, что по итогам семинара студенты публиковали первые научные статьи. Профессор Лю не отбирал специально “проблемные” книги — он просто шел по порядку каталога “Цзунму тияо”, но при внимательном изучении буквально каждой книги выявлялся пучок никем ранее не замеченных текстологических проблем: то выяснялось, что автор текста — совсем не тот человек, которому текст принято приписывать, то вдруг оказывалось, что общепринятая редакция является не полным текстом, а собранным по лоскуткам винегретом сомнительной ценности. А иногда удачливые студенты раскапывали среди библиотечных сокровищ редакции, превосходящие по полноте и ценности те варианты, которые были использованы составителями “Сыку цюаньшу”.

Расстояние между студентом и ученым, который работает на передовом краю своей дисциплины, очень невелико. Однако воочию показать, насколько достижима серьезная научная работа, воодушевить на эту работу и снабдить всеми необходимыми для этого навыками, получается далеко не у всех. Лю Пуцзян обладал этой способностью, и в нем был какой-то неиссякаемый источник энергии, которую он очень умело передавал ученикам. Нужно отдать должное и академической среде Пекинского университета — далеко не в каждом университете талантливый ученый сможет найти столь много благодарных учеников, способных воодушевиться исторической работой.

Лю Пуцзян — редкий тип ученого, который сочетал в себе чрезвычайно обширную осведомленность и начитанность традиционного книжника со способностью четко и критически анализировать текст. И хотя нам часто кажется, что способность к логически стройному анализу — типичная черта западного мышления, профессор Лю в своем критическом подходе не был сильно обязан Западу. Он был высококлассным ученым, взращенным именно в китайской традиции, и мое глубокое уважение к этой традиции навсегда останется свяазано с его памятью.

Заметки о преподавании в Оксфорде

Обычно студенты докторантуры в Оксфорде преподают редко, хотя ситуация разнится от факультета к факультету. Например, на историческом факультете это распространено достаточно широко, в то время как у востоковедов в большей степени принято считать, что преподавание — дело не студенческое, даже когда преподаватели объективно не успевают обеспечить студентам желаемое количество учебных часов. Кроме того, докторантура в Оксфорде — это прежде всего написание диссертации, и все прочие занятия приветствуются лишь постольку, поскольку они не мешают студентам в срок сдать работу.

Возможность преподавания у меня с коллегой появилась во многом благодаря тому, что наш научный руководитель решил взять академический отпуск и провести год в Уппсальском университете в Швеции. Его курсы нужно было кому-то продолжать, и руководство института решило предложить эту возможность нам. Разумеется, мы от такого отказаться не могли.

Новый Центр Китая имени Диксона Пуна
Открытый в августе 2014 г. Центр Китая Оксфордского университета

Следует сказать, впрочем, что ситуация с возможностями преподавания для докторантов в Оксфорде меняется, хотя и медленно. Во-первых, университет заинтересован в том, чтобы его выпускники были конкурентоспособны не только в Англии, но и в других странах, прежде всего, в США. А там принято тратить на докторантуру всю пору расцвета жизни, и преподавание считается обязательным элементом подготовки. Поэтому оксфордские выпускники нередко жалуются, что их заявки на вакансии в американских вузах отклоняют именно из-за отсутствия преподавательского опыта.

Важно и то, что в Оксфорде потихоньку увеличивается число людей, которые обучались за его пределами. Если до 80-х годов это была закрытая самовозобновляемая система, то в последние десятилетия университет становится все более открытым: не только для иностранных студентов, но и для преподавателей, получивших степени за пределами Великобритании. Работающий в нашем центре Роберт Чард был одним из первых американцев, приехавших работать в Оксфорд в 80-е годы. На одном из семинаров он рассказывал, с каким трудом ему приходилось собирать самые очевидные, казалось бы, правила, связанные с форматом занятий и организацией учебного процесса. Предполагалось, что оксфордские преподаватели – всегда в прошлом оксфордские студенты, и поэтому, прекрасно зная систему изнутри, ни в каких специальных объяснениях они не нуждаются. Сегодня ситуация изменилась; многие особенности оксфордской системы осознаны, описаны в отчуждаемом виде и в системном порядке преподаются новичкам. В частности, желающие студенты-докторанты могут записаться на полудневный семинар, в ходе которого преподаватели факультета рассказывают о разных аспектах преподавания в университете. Здесь мало формализованности: каждый факультет организует эти семинары самостоятельно, преподаватели, ответственные за организацию семинара, каждый год ротируются, и всякий раз программа составляется заново.

Оксфордская система и тьюториалы

Мы этот семинар проходили в прошлом году. Больше всего внимания на нем уделялось тьюториалам – излюбленному формату занятий в оксфордско-кэмбриджской системе, которым эти университеты страшно гордятся. Суть его достаточно проста: преподаватель задает студентам тему эссе на 2-3 тысячи слов, дает список литературы и просит их прислать текст к указанной дате, обычно непосредственно накануне тьюториала (британские студенты в плане организации времени не так уж отличаются от наших, и зачастую эссе падают в электронный ящик в два часа ночи или в четыре утра). Преподаватель проверяет эссе и проставляет комментарии в свободной форме – от руки или в электронном виде, как кому удобнее, – а затем в течение часа обсуждает их со студентами, чаще всего в группах по два человека. (Иногда тьюториалы проводятся индивидуально; три человека также в пределах нормы, но четыре – уже нежелательный перебор). Тихо отсидеться в уголке, пока кто-то другой отвечает, тьюториал не позволяет в принципе. Предписаний о том, как проводить обсуждение, не существует, и это оставляется на усмотрение преподавателя. Чаще всего его роль – задавать вопросы и стимулировать диалог между студентами на тему написанных ими эссе, а роль студентов – грамотно поддерживать дискуссию: после прочтения нескольких монографий и специальных статей и написания работы на их основе, большинство студентов с этим справляется довольно хорошо. Cтуденты бакалавриата пишут по одному-два таких эссе в неделю, что создает постоянную и довольно значительную академическую нагрузку.

Тьюториалы — наиболее своеобразная и обязательная форма занятий (прогул тьюториала без уважительной причины чреват переводом на исправительный режим обучения в колледжах, чего студенты избегают инстинктивно), но не единственная. В Оксфорде читают и лекции, но их значимость после создания системы тьюториалов пару веков назад существенно снизилась, и студенты ходят туда по настроению: на академическую успеваемость и результаты экзаменов лекционные занятия прямого влияния не имеют. Кроме того, есть групповые и семинарские занятия — конкретное соотношение различных форматов, насколько мне известно, оставляется на усмотрение факультетов.

Расписание

Моя основная преподавательская нагрузка пришлась на прошедший триместр (восемь недель с середины октября по начало декабря). И хотя я работал только со студентами-китаистами, обучающимися по программе бакалавриата, расписание получилось довольно разнообразным:

  • две вводных лекции для студентов первого курса,

  • тьюториалы для четырех групп студентов первого курса по два человека в каждой,

  • курс по древнекитайским философским текстам для четвертого курса (два часа каждую неделю),

  • курс по выбору по складыванию текстового канона в древнем Китае — тоже для студентов четвертого курса (два часа каждую неделю) с двумя тьюториалами, привязанными к курсу.

Работа с первокурсниками

Вводные лекции в рамках обзорного курса East Asia Survey читаются почти ежедневно в течение всего года с понедельника по пятницу в 8:45 утра. Лекционный курс охватывает весь регион Восточной Азии и все периоды: от древности до современности. Я читал лекции по формированию письменности и по философским понятиям в древнем Китае. Особой предметной глубины от такого курса, разумеется, ожидать не приходится, но это никого и не волнует: основная задача курса, насколько я могу судить, заключается в том, чтобы помочь студентам сориентироваться в специальности и дать возможность по итогам первого курса определиться с собственными интересами и понять, на какую тему писать выпускную работу на четвертом курсе. Обстоятельных лекционных курсов по специальным темам здесь не читают, и вся предметная работа ведется в рамках семинарских групп и факультативов. Сдать экзамены на “отлично” только за счет посещения занятий здесь не получится, и без базовых навыков работы с библиотекой не удастся закончить даже первый триместр.

Несмотря на все сказанное, на наши лекции все-таки имело смысл заглянуть, потому что они были связаны с темами эссе, которые первокурсникам нужно было написать к их первому тьюториалу. Вот примерные темы для эссе, которое первокурсники пишут на третьей неделе своего обучения:

  • Find a term in early Chinese intellectual discourse. Discuss the ways in which the term is negotiated and contested.

  • How did technological and/or social changes affect the intellectual discourse of early China?

Проверять работы было занимательно. Были небольшие проблемы со структурированием материала, ясностью языка и фактологической точностью, но все в пределах нормы. Ленивых эссе, созданных вечером накануне, почти не было. Это неудивительно — мало кому хочется выдерживать часовую пытку с обсуждением плохо написанного эссе во время тьюториала. Отдельные работы были написаны очень хорошо — я принял бы их и от студентов четвертого курса. В целом, уровень интеллектуальной подготовки и способность аналитически обрабатывать информацию у первокурсников действительно очень хорошие.

От нас не требовали в обязательном порядке ставить оценки, и мы этого не делали. Но у меня очень много времени уходило на комментирование, выделение проблемных мест и объяснение, что и как именно можно было бы улучшить.

Ближе к концу триместра все тьюторы заполняют формы в общеуниверситетской электронной системе, где нужно указать, сколько времени ушло на работу с каждым студентом и как он справлялся со своими заданиями. Эти отчеты просматривают в колледжах, к которым причислены студенты, и на основании этих отчетов колледжи платят нам деньги. Система взаимодействия колледжей с факультетами крайне сложная и запутанная, но как-то работает.

Работа со студентами четвертого курса

В основном в прошедший триместр я занимался с четвертым курсом. В понедельник у нас было двухчасовое занятие по древнекитайской философии, на которое ходили четыре студента бакалавриата. Читали главы из “Мэнцзы” и “Сюньцзы” на тему человеческой природы: добра она изначально или зла. Структуру занятий я заимствовал у научного руководителя: чтение текстов дополняли обсуждением литературы, и каждую неделю я просил одного из студентов подготовить резюме какой-либо статьи по списку. Мы обсуждали, насколько мы с этой статьей согласны и насколько ее содержание соответствует тому, что мы сами прочитали в тексте. Идея комбинировать работу с источником и работу с литературой мне кажется особенно продуктивной — студенты получают возможность не только выучить язык, но и соотнести свои знания языка и понимание текста не только с преподавателем, но и с современной научной литературой по изучаемому вопросу.

Курс по выбору с четверокурсниками мне достался “в наследство” от научного руководителя, который запустил его еще в прошлом году. Записалось два человека. Хотя тема курса (формирование древнекитайского канона) была установлена до меня, мне позволили наполнить его своими материалами. (Конкретно мы обсуждали вопрос выпадения из канона “Шан шу” 尚書 [“Чтимые писания”] текста “У чэн” 武成 [“Завершение войны”], где излагаются обстоятельства завоевания первого исторического государства Шан [XIII-XI вв. до н.э.] создателями следующего государства чжоусцами . Это краеугольное событие древнекитайской истории, состоявшееся где-то в середине XI в. до н.э. После выпадения древнего “У чэн” в канон вошел новодельный текст “У чэн”, повествующий о тех же событиях в идеологически более приемлемом ключе. Любопытно, что оба текста сохранились до наших дней и представляют собой превосходный материал для изучения вопроса о сложных и весьма занимательных обстоятельствах формирования канона.) Как и на курсе по философским текстам, каждый раз мы начинали с обсуждения какой-либо статьи, имеющей отношение к интересующим нас проблемам, а затем переходили к чтению текста. В конце триместра, когда базовые тексты были прочитаны, взяли дополнительно фрагмент из работы цинского ученого Янь Жоцюя 閻若璩, который в XVIII в. обстоятельно проанализировал канонический текст “Шан шу” и описал проблемы, связанные с новодельными главами. Помимо основных занятий, в рамках этого же курса мы провели два тьюториала, к которым студенты писали эссе с привлечением материалов из текстов, которые мы прочитали, и литературы, которую мы обсудили.