Солнечный день

Днем забрался в кофейную лавку внутри Blackwell’s и оттуда позвонил научному руководителю. Он уже в Оксфорде, но с расписанием пока не определился, поэтому я еще полчаса жду его звонка, читая за кружкой латте его же монографию. Научный руководитель перезванивает и предлагает встретиться в понедельник, сразу после моего предполагаемого переезда в колледж. Тут же, пользуясь правом научного руководителя, научный руководитель поручает мне провести день в осмотре оксфордских парков — погода сегодня на редкость хорошая. Выхожу из книжного магазина и приступаю к выполнению полученного распоряжения. Первым делом иду в Christ Church College — через парадный вход, в то время как не имеющие студенческого билета туристы вынуждены пользоваться обходными путями. Колледж грандиозен, его обеденная комната — самое подходящее место для ритуальных пиршеств, которыми столь известен Оксфорд. Здесь чувствуешь себя как в музее, но через некоторое время обращаешь внимание на расставленные на музейных столах солонки и перечницы и витающий в воздухе запах масла — и понимаешь, что через некоторое время поток туристов будет пресечен, и музей вновь заживет жизнью обеденного зала, порядок работы которого навряд ли столь уж изменился за последние четыре с лишним сотни лет.

Пользуясь недавно приобретенными привилегиями, прокрадываюсь на задний двор, куда туристам вход заказан и где на фоне вековых зданий и роскошных цветников лишь изредка проносятся чуть спешащие фигуры ученых.

В главном соборе колледжа в одном из боковых приделов юноша исполняет музыку на фортепиано. Проходящие мимо туристы на некоторое время устраиваются, предполагая, что попали не бесплатный концерт. Через пять минут, смекнув, что исполняемая молодым человеком музыка слишком уж напоминает замкнутую дорожку на граммофонной пластинке, разочарованная публика освобождает место для следующей кучки обманутых и продолжает свое шествие по собору. Но если не слишком вслушиваться в звуки арпеджио, то тут же, устроившись на одном из стульев, можно ознакомиться с содержанием англиканских молитвенников, в которых, если судить по нашим меркам, много поэзии, но не так уж много молитвы: большая часть гимнов написана в последние два-три столетия, но и более древние представлены уже в переводах.

Выйдя из колледжа, направляюсь в сторону моста Магдалины. Рядом с ним расположен ботанический сад Оксфорда. Некоторое время колеблюсь, готов ли я платить за вход, и в конечном счете решаюсь — только для того, чтобы меня пропустили бесплатно, опять же, на законных правах студента университета. Ботанический сад поражает гармоничным сочетанием вкуса, пространственной меры и разнообразия, — коллекция богатейшая, но осматривая ее, чувствуешь, что находишься именно в саду, а не в лаборатории или в цветочном супермаркете. Рядом — оранжерея, внутри которой устроена парилка для тропических растений, а при входе — любопытная коллекция цикламенов.

Русская церковь св. Николая Чудотворца лишь немного выше соседних домов, и замечаешь ее, лишь подойдя вплотную. Приход здесь русский лишь наполовину — это заметно как по внешним атрибутам (надписям на входе и вокруг свечного ящика), так и по лицам и манерам прихожан. Священник, отец Стефан, говорит по-русски с небольшим акцентом, часть песнопений, возгласов и богослужебных текстов произносится и поется на русском, часть на английском. Испытываю своеобразное ощущение, когда впервые молюсь о здравии королевы Елизаветы и английского королевского дома.

Ознакомительный день

Поступление в МГУ не предполагает каких-либо специальных ознакомительных мероприятий. Об ожиданиях университета в отношении студентов, об организационном распорядке, о порядке взаимодействия с научным руководителем, о критериях оценки научной работы и о тысячах других мелочей, связанных с организацией учебного процесса и студенческой жизни, узнаешь по ходу дела: по слухам, из разговоров с преподавателями и отчасти — из жутковатых оргсобраний, слегка напоминающих занятия по строевой подготовке. При этом твои знания всегда фрагментарны (как и знания тех людей, с которые для тебя приоткрывают общую картину), писаные правила существуют где-то в параллельной реальности, и об их содержании редко кто задумывается при решении практических вопросов. Если бы мы судили об академической жизни МГУ по официальным документам, то очень многое мы бы поняли превратно: реальная академическая работа основана на подвижном устном консенсусе, органично вытекающем из нашего неуважения к букве закона, стремления к свободе и безразличия. Я далек от того, чтобы огульно критиковать сложившуюся систему: ее важное преимущество в том, что она создает условия академической свободы для людей, в свободе нуждающихся. Но и недостатков немало: если человек не имеет сильной внутренней мотивации, то “устный консенсус”, заменяющий у нас писаные правила, развращает, а если человек стремится к точности, то отсутствие исчерпывающего набора письменных устных правил держит его в постоянной неуверенности и напряженности.

Но важны не только писаные правила, а и личный опыт предшественников. Получить этот опыт — не проблема, если умеешь общаться. Но с ходу устанавливать диалог умеют не все, и отсутствие коммуникационных “мостов” между студентами разных поколений, а также отсутствие здорового диалога между студентами и преподавателями, затрудняет у нас получение необходимой практической информации — той самой, что позволяет сэкономить десятки или сотни часов времени, не наделать очевидных (для бывалых — но не для новичков!) глупостей, и в целом лучшим образом использовать свое время в университете.

Решение, которое предлагают современные западные университеты — это интенсивная серия ознакомительных мероприятий, занимающая целый день (в Оксфорде — с 9 до 21) времени. (Тут же заметим в скобках, что аналогичные ознакомительные мероприятия проводятся и в Пекинском университете, хотя там немного больше бюрократии и официоза.) Сначала выступает проректор (прослушав на своем веку десятки усыпляющих приветственных слов, ожидаю скучнейшей официозной читки с листа, но проректор оказывается замечательным оратором с чувством юмора, и его краткая речь совершенно никого не утомляет), далее следует ознакомительное сообщение об академической работе, затем — раздельные сессии для студентов разных направлений и программ, так что магистранты-гуманитарии не вынуждены слушать информацию, подготовленную для докторантов по естественным наукам. Следом идет специальная сессия по визовым вопросам и регистрации. Об этой сессии следует сказать отдельно: английская миграционная система не менее сложна, чем российская, но здесь две доброжетальных женщины за каких-то сорок минут снимают все вопросы аудитории в несколько тысяч человек иностранных студентов. Их собратья в России еще долго будут пребывать в тумане юридической неопределенности, никогда не будучи уверены, нарушают они закон или нет, не имея возможности получить толковый ответ на свои вопросы, и почти шкурой ощущая свою обременительность во время кратких встреч с чиновниками, отправляющими их по очередному витку бумажной беготни… Тут же заполняется заявление об открытии банковского счета, представитель библиотеки готов объяснить, где искать литературу, представитель службы занятости готов ответить о возможностях трудоустройства во время и после учебы… В перерывах в неограниченном количестве доступны кофе и чай с печеньками.

Вечером пришлось снова сбегать в колледж: на ознакомительной сессии по визовым вопросам выяснилось, что полиция требует свидительство о зачислении с номером комнаты и заверить его у администрации. (В этом и ценность ознакомительных сессий: никаких откровений, никакой информации, которую бы нельзя было узнать непосредственно в процессе — но возможность ознакомиться со всем заблаговременно позволяет сэкономить кучу времени, избежать ошибок и стрессовых ситуаций).

Вскоре после возвращения началось специальное мероприятие для стипендиантов фонда Clarendon, к которым я тоже имею честь относиться. Мероприятие очень смешное: после завершения ознакомительных сессий для иностранных студентов помещение, где проходила большая часть выступлений, закрывается, быстро убирается, на столах расставляются напитки, по количеству и ассортименту чуточку получше, чем на общей части, и через полчаса дверь снова открывается — но на этот раз в нее пускают только тех, кого университет удостоил своей стипендии. Если “элита” и существует, то зарождается она именно во время подобных фокусов. Впрочем, стипендианты — интересные люди: кто-то изучает творчество современных эстонских композиторов (точнее, одного конкретного композитора), кто-то занимается исследованием раннесредневековых английских медицинских трактатов, другие — разработкой методов статистического анализа, третьи — изучением темы страдания в Евангелии от Луки. При прочих равных, общий язык легче найти либо с гуманитариями, либо с китайцами, независимо от специальности, — их тут много, английский у некоторых далек от совершенства, и возможность поговорить на родном языке с забавным иностранцем для них тоже развлечение.

Вечер заканчивается ночной прогулкой по центру. Видно луну, но архитектурные детали тех зданий, под которыми мы проходим, приходится дорисовывать в уме. Мы начинаем замерзать и стараемся быстро передвигаться по опустевшим, но очень мирным улицам, слушая занимательные байки экскурсовода о воображаемом и реальном прошлом Оксфорда: осматриваем фонарь, вдохновлявший Клайва Льюиса, под стенами Бодлейской библиотеки выслушиваем историю о создании “Алисы в стране чудес”. У ворот колледжа Всех душ, куда не принимают студентов и членство в котором является одной из наиболее почетных привилегий на планете, нам рассказывают, какие странные истории будто бы происходят за его стенами (а как проверишь?). Наконец, заканчиваем путешествие на месте сожжения реформаторских мучеников, не желавших возвращаться в католицизм при Марии Стюарт.

Некоторые из особенностей оксфордского устройства начинаешь ощущать еще до своего туда прибытия, причем задолго. Как в МГУ, так и в Пекинском университете мое вхождение в студенческую жизнь всегда начиналось с момента моего физического прибытия в университет. В Оксфорде очень многое делается удаленно: удаленно связываешься со своим будущим научным руководителем, удаленно подбираешь себе место в общежитии, удаленно (и заблаговременно) регистрируешься на ознакомительные мероприятия (при этом за несколько недель узнаешь, в какой день и час ты будешь занят в каком-либо из этих мероприятий, и какие документы тебе там могут понадобиться). Наконец, удаленно заказываешь “набор новичка”: кружку, миску, сковородку, полотенце и прочую житейскую дребедень, который по приезде должен будет поджидать тебя чуть ли не в самой твоей комнате.

Однако комната эта дается не бесплатно. Ничего похожего на МГУшные порядки, где койко-место покупается за смехотворную символическую плату, или порядки Пекинского университета, где иностранные студенты на стипендии полностью лишены материальных забот и поселяются в казенное общежитие, в Оксфорде нет. Одной рукой университет дает тебе стипендию, другой — отбирает ее в виде ежемесячных авансовых платежей за жилье. Причем в моем случае другая рука дотянулась до меня раньше: счет за первый месяц проживания уже выставлен, а вот денег из я пока не получил ни копейки. Впрочем, за мной остается право оставить эти деньги себе и найти жилье в другом месте. И внесение авансовой платы в ежемесячном режиме никогда не позволит мне относиться к своей комнате так, как у нас обычно принято относиться ко всему “казенному”.

Другое ощущение, которое испытывает будущий студент Оксфорда еще до своего туда попадания, — это заинтригованность, связанная с нелинейной организационной структурой университета. Собственно, оплачивать по всем счетам студентов на стипендии из единого центра, как это делается в Пекине, в Оксфорде затруднительно просто потому, что такого центра, решающего все вопросы, не существует. Каждый студент причисляется к некоторому факультету (это нам знакомо), но кроме этого — также и к некоторому колледжу, с факультетом не связанному. И именно колледж предоставляет общежитие, питание, библиотеку, прачечную, почту, комнату для повседневных занятий с мягкими креслами, кофе и чаем с плюшками, тренажерный зал, пивной бар и, главное, — людей, с которыми можно общаться как на академические, так и на повседневные темы. Колледж может проводить шахматные турниры и велогонки, устраивать специальные семинары или же  организовывать междисциплинарные тусовки с участием людей из разных факультетов. Например, в нашем колледже (Wolfson) работает семинар по древнему миру, который можно считать междисциплинарным, поскольку антиковеды и востоковеды-древники принадлежат в оксфордской системе (как и в нашей) к разным факультетам. Кстати, к новоприбывшим студентам колледж прикрепляет одного из “бывалых”, который за пару недель до начала ознакомительных мероприятий отправляет вновь прибывшим вежливое письмо и приглашает обращаться по любым житейским вопросам.

Впрочем, до своего прибытия в университет успеваешь наладить контакт не только с факультетом и колледжем: тебя приглашают в сообщества на Facebook, где присутствуют студенты самых разных специальностей, с тобой, наконец, связывается секретарь Украинского общества и спрашивает, насколько ты готов влиться в активную работу по продвижению украинской культуры.

Получается, что, еще не попав в Оксфорд, уже начинаешь потихоньку входить в различные социальные кружки, которые друг с другом не соприкасаются или же совпадают лишь отчасти. Для большинства из нас интенсивное общение — самый прямой путь развития, и оксфордская система как будто выстроена так, чтобы студенты могли быстро войти в интересные для себя кружки, общаясь в них на разные темы и в разных стилях (с кафедры или за пивом со всеми промежуточными вариантами).

Девяносто пятый день

Отправка в Хубэй с первой попытки не удалась: я внимательно следил за временем и успевал минута в минуту — ровно до того момента, когда я обнаружил, что отправление поезда не в 21.17, а в 21.12. Поскольку пересечь зал ожидания в течение шестидесяти секунд было невозможно, поездку в Ухань пришлось отложить на сутки. Приятно, впрочем, что новый билет выдают без лишних вопросов и доплаты. На обратном пути таки разобрался с маршрутами автобусов, которые ходят до вокзала. Метро — оно, конечно, по-нашему, но для самих пекинцев автобус вид транспорта не только более традиционный, но и более удобный.

Неожиданно высвободившийся день решил занять теми делами, которые никак не мог успеть сделать в дни обыкновенные: позаниматься иероглификой и актуализировать содержание данного блога.

Девяносто четвертый день

На собрании любителей каллиграфии пожилой китаец, руководитель мероприятия, глядя на мои отчаянные попытки нарисовать прямую горизонтальную черту, расхваливал русских, которые, мол, особо хорошо знают толк в высокой литературе, высокой живописи, высокой музыке и вообще во всем высоком. До собрания купил учебник по каллиграфии, где раскладываются по полочкам элементарные вещи (большую часть из которых я уже читал и слышал), и к которому приложен полуторачасовой фильм, где рассказывают и показывают, как правильно писать отдельные черты и иероглифы.

* * *

Неожиданно обнаружил, что в пруду у западных ворот продолжают плавать рыбки. Мы их сфотографировали.

Рыбки в пруду в декабре

А озеро Вэйминху уже стало большим катком, по которому весело разъезжали китацы в возрасте от 40 до 60 лет.

Лед на Вэйминху

Восьмидесятый день

Студенческая организация, посвященная установлению контактов на английском языке, сегодня проводила встречу, посвященную китайской каллиграфии. На встречу пришло четыре иностранца, из них три девушки из Кореи. Было как-то неудобно за то, что наш брат иностранец столь безразличен к высокому: говорят, на прошлой встрече, посвященной искусству лепки китайских пельменей, народу было гораздо больше.

Мероприятие, тем не менее, было замечательное. Мое имя написали двумя разными стилями, пытались научить технике написания базовых черт кистью, а в конце концов подарили тушечницу и лист с одним сунским стихотворением в полускорописном стиле (синшу).

Мне пишут мое имя

Простые китайцы из числа организаторов мероприятия честно признались, что не могут отличить хорошую каллиграфию от плохой. Те же их коллеги, которые владеют каллиграфией в большей степени, предпочитали не отвечать на вопрос о том, как различать хорошую и плохую каллиграфию, а говорили, что каллиграфия — это отражение личности автора. Но право на индивидуальность, как я понял, еще нужно заслужить. Для этого нужно лет пять тренироваться. Добрый китаец, потративший полчаса на то, чтобы показать мне, как правильно писать простую горизонтальную черту, признался, что когда он сам начинал заниматься каллиграфией, на освоение этой черты он потратил месяц.