С британскими и китайскими археологами по Прибайкалью

С британскими и китайскими археологами по Прибайкалью

В Иркутск летели из Красноярска, где успели только посетить краеведческий музей. Его здание снаружи зачем-то раскрашено в “египетском” стиле, что на берегах сурового Енисея смотрится странно: так в Англии мог бы выглядеть передвижной летний цирк, но никак не главный музей в большом городе.

Красноярский краеведческий музей
Красноярский краеведческий музей

Впрочем, изнутри он производит гораздо более благоприятное впечатление. Археологии по сравнению с Минусинском здесь немного, но зато есть содержательная этнографическая экспозиция по коренным народам Сибири, где можно посмотреть не только на костюмы шаманов, но и на карты изменения этно-языковой ситуации в Сибири на протяжении последних столетий. На этих картах довольно наглядно показывают, в частности, как область распространения архаических сибирских языков быстро сокращалась под воздействием русского языка с одной стороны и тюркских языков (главным образом, якутского) — с другой.

Провинциальные краеведческие музеи для китайцев в новинку: собрание экспонатов по истории, археологии, и природе региона под одной крышей для них — свежая идея, которая позволяет создать картину места, не сводя ее к какой-то одной теме, будь то история, искусство или география. Англичанам эти музеи тоже интересны, но почти по противоположной причине: для них это памятник старого европейского энциклопедизма, который в самой Европе давно уступил место специализации, а вместе с ней — тематическим музеям.

Перелет с игривой авиакомпанией

Компания “Ираэро”, с которой мы летели до Иркутска, решила устроить небольшой розыгрыш и разослать всем пассажирам уведомление о том, что вылет самолета переносится на 16:45. Тем не менее, в расписании вылетов на сайте аэропорта по-прежнему значилось старое время: 15:50. Интригу решили сохранить до самого последнего момента: в аэропорту нам выдали посадочные талоны, на которых было напечатано 16:45, хотя на самом деле самолет вылетел на час раньше.

Вторым сюрпризом была смена самолета, обслуживавшего рейс. При заказе билетов Питер старался максимально все предусмотреть, компании с плохим рейтингом безопасности он сразу снимал со счетов и подбирая только те рейсы, которые обслуживаются приличными современными самолетами. “Ираэро” с легкостью перечеркнула все его старания, усадив нас на АН-24, построенный, когда нас с Питером еще не было на свете.

На борту Ан-24
На борту Ан-24

Впрочем, было интересно. Летая в новых “Боингах” и “Аэробусах”, воспринимаешь самолет как волшебную коробку с глубоко запрятанной начинкой, на поверхности которой — только блестящий пластик и герметически сшитые листы обшивки. В результате начинаешь воспринимать каждую деталь самолета с полумистическим пиететом, которого он, на самом деле, не заслуживает: вздрагиваешь, когда слышишь какой-нибудь странный шум или неожиданно ощущаешь струю холодного воздуха из щели.

Но когда летишь в “Ан-24” с его грубо, на манер железнодорожных вагонов сколоченными стальными листами, с болтающимися в проемах иллюминаторами, незахлопывающейся дверью в кабину пилотов и наваленным на передних местах — там, где у капиталистов бизнес-класс — багажом, то понимаешь, что самолет на самом деле довольно простая штука, которой не так много нужно для того, чтобы взлететь, долететь и приземлиться. То есть, объективно современные самолеты безопаснее, но субъективно они внушают чувство беспомощности, которого у пассажиров “Ан-24” нет.

В гостях у иркутских археологов

В воздухе Иркутска стоял легкий, но ощутимый привкус гари, горизонт был подернут дымкой, а на солнце можно было смотреть не жмурясь, как это обычно бывает в закопченных смогом городах северного Китая. Был самый разгар того лета, которое изрядно проредило леса бесхозного байкальского края.

Знакомое по Китаю солнце, на которое можно смотреть, не щурясь
Знакомое по Китаю солнце, на которое можно смотреть, не щурясь

В сувенирном магазине нам с Питером как переводчикам вручили десятипроцентный откат с покупок группы, вежливо поинтересовавшись, хотим ли мы их получить сейчас же, или же после того, как наши коллеги отойдут подальше. К сожалению, коллеги особо дорогих вещей не покупали, и мы заработали лишь 450 руб.

Встреча в Педагогическом институте Иркутского государственного университета
Встреча в Педагогическом институте Иркутского государственного университета

Коллеги-археологи из Иркутска принимали нас в Педагогическом институте Иркутского государственного университета. Обстановка была очень домашней — здесь не чувствуется какой-либо институциональной структуры и бюрократического церемониала. Специалистов можно пересчитать на пальцах, работают они в разных академических структурах, денег получают мало, и хотя отголоски их работы можно без труда увидеть на страницах западных журналов и на витринах японских музеев, у себя дома особой славой они не пользуются. Во всей этой простоте, впрочем, есть своя прелесть: во время перерыва на кофе можно было подойти и подержать в руках фрагменты той самой древней керамики, от создателей которой нас отделяет более 10000 лет и нескольких сот поколений. Для научного мира это безусловно сокровище, но здесь нет денег для того, чтобы обставить это сокровище всеми принятыми сегодня атрибутами: поместить в темный недоступный сейф, снять копии и показывать их в витринах специально сооруженного музея. В результате прошлое предстает в своей первозданной простоте, без мишуры, церемониала и посредников.

Глиняные черепки, которые могли бы быть национальным достоянием
Глиняные черепки, которые могли бы быть национальным достоянием

Больше всего запомнилось сообщение Евгения Инешина, который еще будучи студентом в 80-е годы написал курсовую работу по этим фрагментам керамики, датировав их палеолитом. Преподаватели не поверили и поставили четверку, хотя через много лет проверка радиоуглеродом его первоначальную гипотезу подтвердила. В последнее время Евгений, впрочем, нашел другую интересную тему: на территории Иркутской области он открыл доисторическое озеро, которое несколько раз обмелевало, а затем снова заполнялось водой. При каждом очередном запруживании озеро целиком погребало обширные участки ископаемого леса, которые уходили сначала под воду, а затем — под землю, где они и продолжали лежать, пока не привлекли внимание ученых. Сегодня эти деревья представляют собой уникальную базу данных для изучения палеоклимата: по ним можно реконструировать климатическую ситуацию для каждого года, когда они росли, прежде чем были затоплены озером. А поскольку таких затоплений было несколько, то это открывает колоссальные возможности не только для изучения древнего климата и сопоставления его с современным, но и для изучения климатической динамики на протяжении десятков тысяч лет.

Многие подробности, связанные с работой археологов в Иркутске, я узнал, когда помогал Сюй Тяньцзиню расспрашивать Евгения Инешина по дороге на Байкал. Картина была довольно грустная: государственного финансирования почти нет, деньги на интересные раскопки приходится добывать, откладывая часть выручки с коммерческих проектов (также, между прочим, весьма скромной). Транспортные условия при этом довольно сложные, и иногда приходится работать в местах, отстоящих от ближайших поселений на 800 км.

Сюй Тяньцзинь заметил, что нынешнее положение дел у иркутских коллег сильно напоминает те условия, в которых китайским археологам приходилось работать в 80-е годы. Когда он назвал суммы, выделяемые в Китае на археологические раскопки, Евгений Инешин заметил, что в России финансирование в подобных масштабах есть лишь у нескольких проектов, включая Новгород Великий и Денисову пещеру.

Следы древних рыболовов и охотников на нерпу

Несколько дней мы провели на турбазе на берегу Байкала, к которой подъезжали вечером, наблюдая за змейками пожаров по окрестным склонам.

На берегу Байкала
На берегу Байкала

Непосредственно с Байкалом нас знакомила Ольга Горюнова, сотрудница Иркутской лаборатории археологии и палеоэкологии, входящей в структуру Института археологии и этнографии СО РАН. Первый памятник, с которым мы познакомились — петроглифы на утесе Саган-Заба, относящиеся к бронзовому и железному веку. Утес расположен в небольшой живописной бухте, к которой нужно спускаться по отвесному лесистому склону, где в тени лиственниц то тут, то там попадаются кусты дикой смородины. Эти изображения нанесены на скалу у самой кромки озера, и потому постоянно подвержены действию ветра и воды, под действием которых разрушаются с такой скоростью, что лишь за прошедшие сто лет часть из них была навсегда утеряна.

Исчезающие петроглифы Саган-Забы
Исчезающие петроглифы Саган-Забы

На второй день Ольга Ивановна знакомила нас с загадочными стенами железного века на стоянке Итыркей. Назначение этих стен до сих пор остается неизвестным: само собой, выдвигалась гипотеза о том, что это оборонительные сооружения, кто-то говорил, что это ограды для скота. Ни одна из них не представляется вполне убедительной.

Итыркей. Стены неизвестного назначения
Итыркей. Стены неизвестного назначения

Археология Байкала основана на изучении прибрежных летних стоянок, куда в древности люди приходили жить летом, занимаясь рыбной ловлей и охотой на нерпу. На зиму они уходили в какие-то другие места, пока что не разведанные и не изученные. И хотя сезонный режим оставался неизменным на протяжении тысячелетий, жизнь не стояла на месте, и старые археологические культуры сменялись новыми. В 1912 г. будущий профессор Бернгард Петри впервые провел разведку на памятнике Улан-Хада с толстым культурным слоем в 11 слоев; впоследствии его работа стала основой для археологической периодизации региона (сам Петри был расстрелян в 1937 г.). Археологические находки (фрагменты керамики, отщепы каменных орудий) легко можно собрать прямо под ногами: если присмотреться, то минут за пять-десять можно насобирать с поверхности целую горсть археологии. Для меня это удивительно, и мне кажется, что здешние места чрезвычайно изобильны. У китайцев впечатление ровно противоположное: здешняя археология представляется им очень бедной, и на аналогичном археологическом памятнике в Китае находок было бы в десятки раз больше. Плодородные китайские долины были не в пример более обжиты с самой глубокой доисторической древности.

Рядом с памятником — дачи государственных чиновников и турбаза, где недавно проводили раскопки неолитических погребений, выложенных каменными плитами. После раскопок владельцы турбазы решили “реконструировать” погребения, опираясь на собственное понимание неолитической археологии, при этом погребальные конструкции круглой формы превратились в квадратные.

Неолитическое погребение после любительской реконструкции
Неолитическое погребение после любительской реконструкции

Облепившие Байкал со всех сторон туристические курятники производят на англичан гнетущее впечатление. Вроде бы, прекрасное место, и можно было бы сделать здесь приличное место для отдыха, лишь приложив к тому усилия, — но усилий никто не прикладывает. Стали говорить об условиях, в которых существует российский бизнес, включая бизнес по строительству курятников на берегу Байкала, и о российской коррупции. Когда речь зашла о том, что нынешняя система власти предполагает хозяйственную безнаказанность чиновников взамен на политическую лояльность, Джессика заметила, что похожая система была в ходу у кочевников. Если в земледельческом мире избыточный продукт накапливали за счет урожая, то в кочевом мире его накопляли путем захвата. И кажется, этот элемент культуры древних степняков в современном мире еще не изжит.

Advertisements

В составе британско-китайской археологической экспедиции. Алтай

В составе британско-китайской археологической экспедиции. Алтай

Относительно тихий этап нашей экспедиции закончился, когда мы приехали в Новосибирск, где к нам присоединились китайские участники экспедиции: Ли Лин 李零, Линь Мэйцунь 林梅村, У Сяохун 吳小紅, Сюй Тяньцзинь 徐天進, Чэнь Цзяньли 陳建立 и Чжан Чи 張馳. Все они представляли Пекинский университет, и лишь приехавший позже Ван Хуэй 王輝 был не из Пекина — он возглавляет Институт археологии провинции Ганьсу.

Археологи Пекинского университета
Археологи Пекинского университета

Такой состав подчеркивал широкий дисциплинарный охват экспедиции: от керамики (Чжан Чи) и металлургии (Чэнь Цзяньли) до палеографии (Ли Лин). В то же время, дружба с коллегами из Пекинского университета открывает доступ к обширным регионам Китая, где традиционно работают их экспедиции. Например, Сюй Тяньцзинь много лет ведет раскопки в Чжоуской долине (бассейн реки Вэйхэ 渭河), в колыбели западночжоуской цивилизации (XI-VIII вв. до н.э.), поэтому Пекинский университет — это ключ не только к окрестностям Пекина с обнаруженными там остатками синантропа. Но вот Внутренняя Монголия, к примеру, находится в ведении другой археологической школы (Цзилиньский университет), и для работы там придется устанавливать диалог уже с совсем другими людьми.

Некоторые из участников группы принадлежат к тому поколению, которое было воспитано в равнении на Советский Союз. В школе они изучали русский, хотя чаще в сухом остатке у них остается лишь слово “хорошо”. Ли Лин и Линь Мэйцунь пару лет назад даже побывали в Москве и Петербурге с группой студентов, а поездку по Минусинской котловине они отчасти восприними как паломничество по местам ленинской ссылки. Среди тех, кто моложе 40 лет, этот эмоциональный комплекс привязанности ко всему советскому почти не встречается, хотя базовых знаний о Советском союзе у них все равно больше, чем у людей постсоветского пространства — о Китае.

Однако Линь Мэйцунь — отнюдь не тихий ностальгирующий дедушка. Первое, что он сделал, выйдя из аэропорта, — включил портативную wifi-станцию, взятую напрокат в пекинском аэропорту, которая раздает по беспроводной связи неограниченный 3G-интернет от местных операторов. Поэтому на протяжении всей поездки китайцы оставались подключены к Weixin 微信/Wechat (самая популярная социальная сеть в Китае), чем удивляли менее привязанных к технологическим новинкам британцев, которым было достаточно периодически проверять электронную почту.

В Новосибирском Академгородке

Первый же обед по прибытии китайской группы прошел с приключениями. Дело в том, что и китайские ресторанчики, и британские придорожные пабы неплохо масштабируются, и накормить группу из 10-15 людей особой сложности обычно не составляет. С российским общепитом все сложнее: получив большой заказ, официанты и сотрудники заведения начинают бегать и суетиться, так что на них порой становится по-человечески жалко смотреть, но времени все равно уходит очень много. Так было и в первый день: на то, чтобы собраться, объяснить китайцам содержание меню, дождаться, пока заказ обслужат, а затем все съесть, ушло около двух часов, и у нас почти не осталось времени на осмотр музея Института археологии и этнографии СО РАН. Очень жаль, поскольку это, пожалуй, самый качественный из археологических музеев в РФ, а по совместительству — витрина, где выставляются последние открытия наиболее динамичной археологической группы страны (дисклеймер: летом 2013 г. я работал в экспедиции под руководством В.И. Молодина, и мое мнение об ИАЭТ СО РАН преимущественно основано на опыте взаимодействия с его командой). В этот раз из новинок больше всего поразил полированный хлоритолитовый браслет из Денисовой пещеры, извлеченный из слоя возрастом ок. 30 тыс. лет — еще раз привет старым учебникам, где нам твердили, что в эпоху палеолита технику полировки еще не изобрели! К сожалению, времени у нас было в обрез, и даже в режиме быстрой пробежки мы смогли осмотреть лишь часть залов, успев взглянуть, впрочем, на экспозицию артефактов пазырыкской культуры из знаменитых раскопок на плато Укок. Сочетание естественных условий и конструкции тамошних курганов приводило к тому, что погребения в скором времени заполнялись водой, которая к тому же замерзала, обеспечивая тем самым превосходную сохранность одежды, дерева и даже татуировок на забальзамированных телах людей, тогда как обычно археологи имеют дело только с материалом, который не поддается тлению: кости, керамика, металл, камень. Все это открывает потрясающие возможности для изучения древней художественной культуры, костюма, техник изготовления ткани и т.д., не говоря уже о географии происхождения тканей и красителей.

О колесницах и скифах

Нашими проводниками по Алтаю были Петр и Даниил Шульга, отец и сын, оба археологи, плотно работающие с китайским материалом. Во время поездки Петр интересовался у Джессики о том, какими путями в Китай пришла техника изготовления колесниц: через Синьцзян (западный путь) или же через Внутреннюю Монголию (северный путь). И Джессика, и Мэй Цзяньцзюнь уверили Петра, что основной контакт происходил со стороны Внутренней Монголии, в том числе через Забайкалье, чем очень его обрадовали. Дело в том, что Петр и сам склонялся к такому мнению, но в российской науке принято колесницы связывать с Синьцзяном — тем приятнее было узнать, что его неортодоксальная по российским меркам точка зрения, как выяснилось, совпадает с мэйнстримом.

Наша группа в Алтае
Наша группа в Алтае

В свою очередь, Джессика тоже подняла наболевшую тему: вопрос о скифах. Дело в том, что в советской и российской археологической традиции повсеместно используются понятия “скифов” и “скифского времени”, охватывающие практически всю степную Евразию (а также часть лесной) и период в несколько веков. Разумеется, ни один народ в древности не мог занимать столь обширные пространства в течение столь длительного времени, и речь идет о разных культурах, объединенных рядом общих черт (проводя дилетантскую параллель, можно сказать, что наша любовь к джинсам и автомобилям необязательно делает нас носителями американской культуры). И хотя российские археологи вполне отдают себе отчет, что все эти названия — не более чем условные ярлыки, для иностранцев пристрастие ко всему скифскому превращается в терминологический кошмар. Впрочем, по моим наблюдениям, даже музейные работники и студенты-археологи в РФ, если они не интересуются многолетней историей вопроса, зачастую говорят о “скифах”, не испытывая никаких сомнений в их подлинном господстве над всей Евразией, поэтому отнюдь не только иностранцы страдают от устаревших терминологических конвенций.

Денисова пещера

Хотя наша экспедиция была посвящена бронзовому и железному веку, проехать мимо Денисовой пещеры, известнейшего палеолитического памятника, где были обнаружены останки денисовского человека, мы не могли. Ехать туда из Новосибирска далеко, и добрались мы лишь за полночь. Условия ночлега оказались неожиданно комфортными: у Денисовой пещеры оборудована турбаза с удобными деревянными домиками, где за 3000 руб. можно устроиться со светом и горячей водой (для студентов, участвующих в раскопках, построены домики поскромнее в непосредственной близи от самой пещеры). Лагерь находится в живописной долине реки Ануй, и с обеих сторон поднимаются горы, которые в наш приезд были наполовину окутаны туманом. Правда, все это мы увидели лишь с утра, поскольку ночью стояла кромешная тьма.

Столовая на турбазе у Денисовой пещеры
Столовая на турбазе у Денисовой пещеры

После завтрака встретились с М.В. Шуньковым, новым директором ИАЭТ, который подарил нам альбомы с обзором последних открытий, сделанных сотрудниками их института. Вообще, этот институт заслуживает отдельного внимания. В нем не наблюдается того затухания и умирания, которые, увы, часто приходится видеть в РАНовских структурах гуманитарного профиля: их открытия пользуются всемирной известностью (чему способствует журнал, издаваемый сразу на русском и английском языках), они сами выбирают, с кем из зарубежных коллег им интересно сотрудничать, поддерживают высокий уровень академической дисциплины и довольно успешно отстаивают свои интересы на уровне истеблишмента. Возможно, им просто повезло с руководством, поскольку во институт непрерывно возглавляли чрезвычайно энергичные и способные люди (академики А.П. Деревянко и В.И. Молодин), но, скорее всего, есть и другие факторы, позволившие им избежать общей участи. Было бы хорошо, если бы кто-то в этих факторах обстоятельно разобрался.

Здесь живут студенты, работающие в Денисовой
Здесь живут студенты, работающие в Денисовой

Экскурсию по Денисовой пещере проводили аспиранты, которые непосредственно занимаются раскопками и которых мы на полчаса отвлекли от работы. Археологические раскопки там ведутся с 1982 г. (Денисова, наряду с Новгородом, — это один из нескольких хорошо финансируемых масштабных археологических проектов в РФ), но материала там достаточно еще лет на пятьдесят. Мне показалось любопытным, что 90% наслоений в пещере связаны не с человеком, а с жизнедеятельностью гиен, которые обитали там летом, уступая людям место лишь на зиму. Рядом с Денисовой обнаружена другая пещера, где есть останки Homo erectus возрастом ок. 800-500 тыс. лет. В то же время, возраст наиболее раннего антропологического материала в самой Денисовой составляет лишь ок. 300 тыс. лет, и что происходило в период, отделяющий самый поздний материал в соседней пещере от самого раннего в Денисовой — пока загадка.

Вид из Денисовой пещеры
Вид из Денисовой пещеры. Примерно этот же вид открывался перед глазами денисовских людей

Зачем древним колесницы в горах?

Алтай поражает своей первозданностью и ненавязчивым этническим колоритом: на фоне обычных русских домов часто выделяются шатровые строения местного типа, а местные жители в придорожных кафе и сувенирных лавках говорят друг с другом на тюркском языке, переключаясь на русский лишь тогда, когда имеют дело с туристами.

В какой-то момент остановились на месте слияния рек Чуи и Катуни. Это очень величественное место, представляющее собой лестницу из поднимающихся ярусами плоских террас, образованных в результате последовательного проседания речных русел.

Место слияния Чуи и Катуни
Место слияния Чуи и Катуни

Совсем недалеко расположен петроглифический памятник Калбак-таш, где в изобилии встречаются изображения животных и людей, начиная с неолитического времени и заканчивая тюрками. Вообще, петроглифические памятники — крайне любопытное явление. Их довольно много, но каждый из них занимает ограниченное пространство, где на протяжении веков люди разных культур наносили новые и новые изображения. И в то время как однажды кем-то выбранные скалы все более и более заполнялись изображениями, другие красивые скалы, стоящие с ними по соседству, навсегда оставались пустыми. Что это была за магия места, которая заставляла людей возвращаться к одним и тем же камням на протяжении тысяч лет, можно только догадываться.

Петроглифы Калбак-таша
Петроглифы Калбак-таша. Здесь, помимо людей и животных, есть несколько изображений колесниц

Помимо людей и животных, в Калбак-таше достаточно изображений колесниц. Поразительная частотность колесничных изображений в горах — другая археологическая загадка, потому как проку от равнинного транспорта в горной местности немного. Кстати, по форме эти древние изображения колесниц выглядят так же, как и иероглиф чэ 車 (колесница) в древнейших китайских надписях (XIII-XI вв. до н.э.), что, впрочем, совершенно не означает, что Алтай населяли китайцы или что надписи на скалах представляют собой нерасшифрованную систему письменности. Однако налицо связь между древним Китаем и обширным степным миром, откуда китайцы когда-то заимствовали колесничную технологию. Историю этих контактов начинают писать только сейчас, буквально на наших глазах.

Горно-Алтайский музей

Мы остановились в Усть-Мунах, буквально в двух шагах от Катуни, которая здесь очень живописна. На завтрак была каша, хлеб, сыр и кофе. Англичане воспринимают такую еду нормально, но вот китайцы сладкое недолюбливают, и кашу им приходилось сдабривать специально припасенной приправой с большим количеством красного перца. После завтрака мы отправились в Горноалтайский музей смотреть женскую мумию из пазырыкского погребения на плато Укок.

Вид на Катунь в Усть-Мунах
Вид на Катунь в Усть-Мунах

У этой мумии своя история. Как и мумия мужчины-воина, которая выставлена в музее ИАЭТ, она была обнаружена в ледяной линзе, обеспечившей превосходную сохранность тела. Погребальный инвентарь женщины выдавал ее знатное происхождение, и находка стала сенсацией, вызвавшей живой интерес, в том числе, у людей, обычно не интересующихся археологией. Мумию отвезли в Новосибирск, но тут начались проблемы. По Алтаю стали расползаться слухи, что землетрясения, прокатившиеся по краю, связаны с тем, что археологи потревожили погребение древней алтайской принцессы, и это мнение стали поддерживать местные политики. Разумеется, можно бесконечно объяснять, что погребенная — вовсе не “принцесса”, а рядовая фигура пазырыкской знати, что пазырыкцы и современные алтайцы имеют друг к другу мало отношения, и что плато Укок, поделенное между современными РФ, Казахстаном, Китаем и Монголией, вошло в административный состав республики Алтай лишь по стечению исторических обстоятельств. Но эти объяснения мало подействуют на людей, доверяющих мифам, в том числе, мифу современных административных границ. Поэтому в 2012 г. мумия была перенесена на “родину” в Горно-Алтайск, где была помещена в специально выстроенный зал с поддержанием необходимого температурного режима. Ее-то мы и хотели увидеть, но:

Музей закрыт
Музей закрыт

Музей был закрыт из-за отключения водоснабжения. Почему для того, чтобы мы смогли посетить музей, непременно нужна была вода, мы так и не поняли. В голову закрадывались разные нехорошие мысли, вроде того, что подлинной причиной закрытия послужило не отключение воды, а то, что сейчас лето, воскресенье, и вообще утро после празднования дня археолога (15 августа). И здесь, стоя перед дверьми музея в центре столицы субъекта федерации, англичане и китайцы вновь ощутили себя первопроходцами в загадочном и диковатом мире сибирских пространств.

Три дня в Казахстане с оксфордскими археологами

Во время одной из встреч известный китайский археолог-полевик Сюй Тяньцзинь 徐天進 из Пекинского университета заметил профессору Джессике Роусон из Оксфорда, что встречаться в формате набивших оскомину конференций скучно — гораздо лучше было бы организовать совместную поездку по интересным памятникам, чтобы можно было совместить обсуждение с непосредственным изучением материала. Идея всем понравилась, и в 2014 г. они предприняли первую совместную поездку по провинции Ганьсу. Они посетили знаменитый Дуньхуан, Юймэньские ворота, через которые в ханьское время (II в. до н.э. – III в. н.э.) китайцы выходили на Великий шелковый путь, согдийские погребения средневековья и много других интересных мест — о которых я, к сожалению, рассказать не могу, потому что меня там не было: все, что я знаю о прошлогодней поездке, почерпнуто из разговоров с ее участниками. Но идея всем очень понравилась, и ее решили непременно развить, отправившись на следующий год в Южную Сибирь. И на этот раз в экспедицию пригласили и меня.

Почему Сибирь?

На первый взгляд, выбор этого региона может показаться странным: какое отношение может иметь этот периферийный регион к Китаю? Ведь Великий шелковый путь проходит, как известно, южнее, по современным странам Центральной Азии, а в Сибири только тайга, медведи, шаманы и примитивные охотники с собирателями, которые в принципе ни на кого не могут оказать существенного исторического влияния.

Собственно, Южная Сибирь была выбрана как раз для того, чтобы искоренить это предубеждение, распространенное не только среди неспециалистов. Ситуация складывается интересная: с одной стороны, все наслышаны, что там самобытная и неплохо изученная археология, но что с этой археологией делать и как ее связать с другими регионами — с тем же Китаем, к примеру, — непонятно. Поэтому Сибирь воспринимается как нечто факультативное, о чем хорошо знать эрудитам, но совершенно необязательно — практикам, которые работают с конкретным материалом и не располагают временем, чтобы отвлекаться на всякие мелочи. Здесь, конечно, большую роль играет и языковой барьер: западные и китайские археологи обычно не владеют русским языком и вынуждены довольствоваться небольшим числом порой безнадежно устаревших публикаций, вроде сборника лекций С.В. Киселева, переведенного на китайский язык еще в 50-е гг. XX в. С публикациями работ китайских археологов на русском языке дело обстоит еще хуже, и даже серьезные исследователи порой работают лишь с переводными публикациями на популярных интернет-сайтах, испытывая обоснованное недоверие к качеству таких публикаций.

Основная тема нашей поездки — памятники бронзового и железного веков (ок. III-I тыс. до н.э.). Однако всю работу по планированию выполнил человек, изначальный интерес которого к региону связан с куда более ранним периодом. Речь идет о Питере Хоммеле, который сейчас работает на постдоке в оксфордском Институте археологии а свою диссертацию в Шеффилдском университете писал на тему палеолитической (древний каменный век) керамики Южной Сибири. Для тех, кто в университете посещал вводные курсы по археологии, созданные на основе добротных советских учебников 80-х гг., “палеолитическая керамика Южной Сибири” звучит как абсурдный розыгрыш: ведь известно, что древнейшая керамика появляется не в палеолите, а лишь в неолите, и не в Сибири, а в Леванте. Но со времен составления этих учебников утекло много воды, и находки древней керамики с возрастом более 10000 лет в Китае и Японии сегодня уже не вызывают удивления. В Китае и в Японии — но не в Сибири, от которой никак не ожидают мирового первенства в освоении технологий в эпоху палеолита. Питер свободно читает и говорит по-русски, и именно он выбирал маршрут, заказывал места в гостиницах, договаривался с водителями и, в целом, делал всю ту работу, которая тем незаметнее для других, чем лучше бывает сделана.

Этому черепку -- 12 тыс. лет
Этому черепку 12 тыс. лет. Из материалов раскопок Е. Инешина, Иркутск

Минск

Основная часть нашей экспедиции была запланирована на 14-30 августа, но 10-13 августа мы провели небольшую предварительную экспедицию по Казахстану — только в составе британской группы. Нас было шестеро. Помимо Джессики и Питера, среди ее участников были Марк Поллард, занимающийся естественно-научными методами в археологии: от радиоуглеродных датировок до палеоклиматических реконструкций, и Кристофер Госден, который в настоящее время работает с европейским кельтским искусством и очень интересуется вопросами идентичности в привязке к археологическому контексту. Наконец, с нами был Мэй Цзяньцзюнь 梅建軍, который сейчас возглавляет Нидемовский исследовательский институт в Кэмбридже, ведущий центр по истории науки в Китае, известный своим монументальным и бесконечным сериалом Science and Civilisation in China.

Наше пребывание в Минске ограничилось несколькими часами в аэропорту по пути в Казахстан, и Минск можно было бы вообще не упоминать, если бы не ошеломляющее впечатление, которое на британцев произвел белорусский ландшафт, абсолютно плоский и по всем сторонам упирающийся в горизонт. Если для нас безграничное поле — привычная с детства картина, то для западных европейцев здесь начинается незнакомый мир больших дистанций и бесконечных равнинных пространств. Наше краткое пребывание в минском аэропорту чем-то напоминало прогулку по сонному царству: когда мы пересаживались на рейс до Астаны, никого кроме нас в коридорах не было, и даже на стойках, где проверяют документы и досматривают багаж, было пусто. Мы стояли в растерянности, пока откуда-то не появилась сотрудница аэропорта и не позвала коллег. Наконец наши документы и багаж проверили, а потом проводили по пустым коридорам до зала ожидания.

В самолете запомнилась еда от “Белавиа”: булочка, несколько кусков нарезанного мяса, соленые огурцы и вафля на десерт. За исключением вафель, вся еда была упакована в прозрачную полиэтиленовую упаковку без каких-либо намеков на дизайн. Примерно так мы и воспринимаем Беларусь: простая здоровая еда и ничего лишнего. Забавно лишь, как последовательно они этому стереотипу следуют.

Астана: город, который ни на что не похож

Прибыли в Астану уже глубоко за полночь. Аэропорт здесь существенно более оживленный, чем в Минске, но больше всего поразил сам город, к которому мы проезжали по совершенно пустым проспектам, под самую завязку залитым светом фонарей. Чистые новые улицы, и по обеим сторонам этих улиц — бесконечные ряды многоэтажных строящихся зданий с темными окнами. В какой-то момент проехали мимо триумфальной арки, воздвигнутой по случаю того, что Назарбаеву захотелось триумфальную арку. Размер стройки в Астане поражает, и трудно поверить, что в начале XXI в. кто-то еще может вот так взять и построить большую столицу, наполнив ее высотными зданиями, засадив деревьями (все деревья в центральной Астане — саженцы, пока не дающие тени) и заселив людьми. Но у Назарбаева, кажется, получается.

Under construction
Столица under construction

С утра город наполнился людьми и утратил часть своей фантастичности. Здесь мало русских, а из казахов много молодежи. По облику новые районы Астаны не имеют ничего общего с советской застройкой, но при этом выгодно отличаются от виденных мной китайских урбанистических новоделов: здесь больше последовательности и вкуса вкуса, хотя некоторые из административных зданий могли бы запросто сойти, скажем, за коробку уездного управления полиции в Китае. Попав в центр Астаны с ее роскошной белоснежной соборной мечетью, внушительным знанием Национального музея и даже смешной пирамидой Дворца мира и согласия, усматриваешь во всем этом чей-то личный хозяйский план: как будто кто-то любовно обставляет выстроенный по собственным эскизам загородный особняк.

Новая застройка Астаны
Новая застройка Астаны

Утром пили кофе с послом Великобритании, энергичной женщиной по имени Кэролин Браун. Ей явно не приходится скучать, и она много говорила о работе по поддержке британского бизнеса и содействии в организации проектов, связанных с изучением английского языка. Джессику содержание этой встречи немного обеспокоило: имея дело с Китаем в Центральной Азии, официальная Британия мало понимает, с кем имеет дело, воспринимая его как нейтрального прагматичного партнера. В итоге маленький Казахстан могут съесть с потрохами, и будет жалко.

“Назарбаев Университет”: создаем академический центр мирового уровня с нуля

Хозяйское отношение Назарбаева к своим владением прослеживается не только в городской застройке. Из всех его “отеческих” проектов, возможно, интереснее всего университет, названный его именем. Можно было бы ожидать, что “Назарбаев Университет” быстро превратится в ведущий мировой центр по написанию хвалебных гимнов в честь отца нации, но в реальности он выгодно не соответствует своему сатрапскому названию. Мы ужинали в компании западных коллег, работающих в “Назарбаев университете”, и было очень любопытно узнать, что они думают: действительно ли это конкурентоспособный международный университет или же очередной “модернизационный” проект по отмывке большого объема денег с сомнительным выхлопом.

Соборная мечеть
Соборная мечеть

Если судить по нашей беседе, похоже, что “Назарбаев” действительно превращается в конкурентоспособный международный университет. Студентов сюда набирают по разным основаниям, включая результаты британских и американских (SAT) экзаменов для выпускников старших классов. Среди учеников большая часть — учащиеся турецких школ, сеть которых создана в Казахстане за счет правительства Турции. К моменту выпуска учащиеся этих школ обладают, в среднем, наиболее высоким уровнем академической подготовки для поступления в хорошие вузы. В то же время, обучение там ведется не без известной доли идеологической проработки. На мой вопрос, удается ли ребятам прочистить мозги к моменту выпуска из “Назарбаев Университета”, мои собеседники ответили, что удается, хотя и с шероховатостями. Преподавание в университете ведется только на английском (за исключением казахского языка и литературы). Студентами наши собеседники в целом довольны. Минимальный уровень английского при поступлении — 7 или 6 баллов по экзамену IELTS, на момент выпуска средний балл составляет 7.5 (хотя некоторые набирают и по 9.0, т.е. максимум). Университет совсем еще молодой, и в этом году состоялся первый выпуск. Если судить по результатам выпуска, то университет со своей задачей справляется неплохо: выпускники без особых проблем устраиваются на программы магистратуры в престижных американских и британских вузах. Однако оправдает ли эта система все вложенные в нее деньги, сумеет ли “Назарбаев Университет” стать связующим звеном между казахской и мировой академической средой или же просто превратится в центр экспорта талантливой молодежи, будет понятно лет через двадцать — пока остается лишь доверять пророческому видению президента Назарбаева.

Любопытно, что в какой-то момент на “Назарбаев Университет” вышел Ханбань и предложил организовать институт Конфуция с условием, что денег дадут только на три года вперед (в отличие от среднестатистического украинского или российского университета, спонсорство в “Назарбаев Университете” может влететь в копеечку), но при этом принимают участие в планировании учебной программы. “Назарбаев Университет”, естественно, отказался. Тем не менее, к ним уже начинают поступать студенты из Китая. Иностранные ученые здесь получают очень неплохие деньги (мне называли сумму 60 тыс. долл), причем специалисты, которых нашли на международном рынке труда, получают больше, чем сотрудники, найденные в Казахстане. В свою очередь, все вместе они получают в разы больше, чем преподаватели в обычных университетах, находящихся в подчинении Министерства образования (“Назарбаев Университет” министерству не подчиняется и существует по специально принятому закону).

Многие критикуют проект, замечая, что за те же деньги можно было бы существенно поднять уровень существующих университетов. И правда, денег действительно уходит много, поэтому второй такой университет открывать планов нет — хочется, чтобы “Назарбаев Университет” каким-то образом стал центром притяжения для других вузов, и чтобы они стали подтягиваться, ориентируясь на его положительный пример.

Несмотря на название, вмешательства в академическую жизнь со стороны хозяев мои собеседники не заметили. Основные решения по финансированию принимают коллегиальные органы, где половина членов — иностранцы. Характерно, что во главе структуры стоит японец Шиего Катсу, что очень здорово, поскольку назначение японца во главе университета позволяет избежать обвинений в повальной вестернизации и при этом слегка подчеркнуть азиатскую идентичность. Кстати, высшая школа государственной политики создана совместно с Lee Kuan Yew School of Public Policy Национального университета Сингапура, хотя ее будни, как можно судить, не обходятся без скандалов.

Национальный музей в Астане

В столице Казахстана наибольший интерес для нас представляли коллекции Национального музея. Здание выстроено с большим размахом, и на поддержание текущей работы музея, в котором работают 600 человек штатных сотрудников, денег, судя по всему, тоже не жалеют. Встречу нам устроили на самом высшем уровне: присутствовало начальство музея и даже заместитель министра обороны Казахстана, который неожиданно заинтересовался нами в связи с проектом по созданию военно-исторического музея в Казахстане. Одна из интересных мыслей, прозвучавших на встрече: за последние 7000 лет казахи сохранили 1/3 физико-антропологических черт, если судить по костным останкам. Очень красноречивый пример для тех, кто не верит, что археология и политика — смежные дисциплины. Вообще, уж насколько Казахстан большая, богатая и не обделенная историей страна, но и здесь современная национальная символика не обходится без археологического материала: реконструированный облик раскопанного в 1969 “Золотого человека” (IV-III вв. до н.э.; здесь и далее даты приводятся по каталогу Национального музея республики Казахстан) воспроизведен в виде монументальной скульптуры (Монумент независимости) в Алматах и помещен на купюру 5000 тенге. С подобными переплетениями археологии и националистической политики мы впоследствии неоднократно сталкивались и в Сибири.

Прием в Национальном музее
Прием в Национальном музее
Реконструкция одеяния из кургана Байгетобе (VIII-VII вв. до н.э.)
Реконструкция одеяния из кургана Байгетобе (VIII-VII вв. до н.э.)

Основная гордость музея — золото, а точнее, многочисленные и чрезвычайно богатые золотые нашивки на одеяниях вождей, обнаруженные при раскопках курганов VIII-III вв. до н.э. Разумеется, ткань, на которую нашивалось это золото, давно истлела, но по расположению золотых фрагментов при раскопках удается реконструировать внешний вид одеяния: количество золотых нашивок при этом столь велико, что порой они покрывают собой всю поверхность одежды. Раскопанный в Иссыкском кургане “Золотой человек” — самая ранняя находка, и именно по этой причине он наиболее прочто вошел в современный национальный миф. Однако с Иссыкского кургана все только началось: в 1999 г. был изучен курган Аралтобе (III-II вв. до н.э.), в начале 2000-х гг. — группа курганов Шиликты, а совсем недавно в 2009-2010 гг. — курган Талды-2. Таким образом, сегодня в Национальном музее можно увидеть целую коллекцию одеяний “золотых людей” (оригиналы украшений хранятся в сейфе, а посетителям доступны лишь качественно выполненные копии), и в будущем их число, вероятно, будет увеличиваться.

Старая столица и Государственный музей

Алматы — город, почти во всем непохожий на Астану. Подъезжая к центру из аэропорта, пробиваешься через длинные кварталы одноэтажных частных домов, составляющих здешний “частный сектор”. Так может выглядеть любой южный город на постсоветском пространстве, и немного странно думать, что находишься буквально в двух шагах от китайской границы.

Если в Астане практически во всем чувствуется незримое хозяйское участие, то в Алматах настолько же сильно ощущается его отсутствие. Город оставлен самому себе, возиться с ним у президента-визионера как будто нет желания, и здесь сложилась своеобразная атмосфера самодостаточной и неискоренимой провинциальности. Помимо двух-трех небоскребов, воздвигнутых для приличия в самом центре города, в остальном здесь сохраняется в неизменном виде советская застройка. В магазине “Академкнига” большой выбор эзотерической литературы московских издательств, и единственная в магазине книга по тюркской истории тоже издана в Москве. Радует только, что многие улицы, памятники и мемориальные надписи носят имя поэта Абая Кунанбаева, что вносит немного краски в серость советских топонимов.

Разница между Алматами и Астаной ощутилась наиболее остро в алматинском Государственном музее: его название почти полностью совпадает с названием нового музея в Астане, но различие между словами “национальный” и “государственный” неслучайно. Экспозиция здесь в целом сформирована еще в позднесоветское время. Если в Астане нас встретили на высшем уровне и, проведя с экскурсией, оставили фотографировать вволю, то здесь, приобретя в кассе специальный билет с правом фотографирования, мы в скором времени обнаружили, что это право распространяется лишь на главный музейный холл, в котором вообще ничего нет. Гардероб не работал. В основных тускло освещенных экспозиционных залах сидели смотрители, работа которых заключалась в том, чтобы время от времени кричать участникам нашей группы пронзительное “No photos!” Что ужасно, кажется, они привыкли к этой кошмарной работе, находя в ней смысл и чуть ли не удовольствие. Некоторые из участников нашей группы быстро поняли правила игры и рассредоточились по залу таким образом, чтобы можно было делать фотографии, не находясь в поле зрения у музейных смотрителей. После завершения осмотра вышли в основной зал (где можно фотографировать), и Джессика поинтересовалась, можно ли приобрести одну из книг, выставленных на витрине, расположенной в этом зале. Я обратился с этим вопросом к кассирше. Она ответила, что эти книги вышли из печати и в продаже их нет. На вопрос, можно ли просто открыть витрину и просто пролистать книги, ответила, что у нее ключей нет. А когда я спросил, нет ли человека, к которому можно было бы обратиться с просьбой открыть витрину, ответила, что такого человека не существует. На этом и закончилось наше посещение Государственного музея.

От музея “Золотого человека” до “Каз-Вегаса”

В Иссыкском музее, рядом с местом, где был обнаружен “Золотой человек” мы встретились с самым колоритным археологом за всю поездку, Бекмуханбетом Нурмуханбетовым. Здесь его зовут Бекен-ата, и он принимал участие в исторических раскопках 1969 г. Было очень любопытно наблюдать, как он в манере классического восточного радушия обращался по-русски к нашему Питеру.

Беседа Бекен-аты и Питера
Беседа Бекен-аты и Питера
Беседа Бекен-аты и Питера
Беседа Бекен-аты и Питера

Вторым пунктом программы было посещение группы наскальных надписей Тамгалы-тас на берегу реки Или. Говорят, до строительства Капшагайского водохранилища река была судоходной и отсюда сплавлялись на лодках из самого Китая. Место очень красивое, и последнее время оно пользуется заслуженной популярностью среди туристов.

Один из современных курьезов на полпути между Алматы и Тамгалы-тас — город Капчагай, флагман игорной индустрии Казахстана, который наши знакомые из “Назарбаев Университета” именуют “Каз-Вегасом”. Особенно западных коллег забавляют старые советские промышленные ангары, выкупленные под казино и наполовину переоблицованные под нужды индустрии развлечений, а наполовину оставленные в своем первоначальном заброшенно-индустриальном облике.

Типичный вид Каз-Вегаса
Типичный вид Каз-Вегаса

Покидая Алматы

Пока мы ехали в аэропорт, таксист поставил музыку из личной подборки, которая состояла из старой советской и эстрады, современных российских исполнителей и Джо Дассена. Слышать в такси Джо Дассена — это совсем не то, чего британцы ожидают, отправляясь на границу с Китаем, и это производит сильное впечатление.

Кстати, водитель рассказал интересную историю. Мол, был у них семейный дом на холме, а огород и проходящая мимо улица располагались внизу. И как-то они решили копать землю под погреб. Копали-копали, и напоролись на человеческий скелет, увешанный металлическими обручами. Как выяснилось, холм, на котором был построен их дом, представлял собой древний курган. Дед водителя приказал все закапывать обратно, т.к. тревожить могилу грешно. Впоследствии брат еще обнаружил еще два погребения по различным углам кургана, которые тоже не стали трогать. А потом они переехали, и теперь там, скорее всего, никто не живет.

О вреде университетов

Говорили с профессором Ли Лином 李零 из Пекинского университета. У него своеобразный карьерный путь: семь лет “трудового обучения”: два года сельскохозяйственных работ во Внутренней Монголии и пять лет в родной провинции Шаньси — и магистратура в Академии социальных наук. Ни университетского диплома, ни докторантуры он не заканчивал. И при этом — один из виднейших ученых в области древней иероглифики, палеографии и текстологии.

Когда я спросил его, как так получилось, ответил, что в деревне читал книги и мог книги заказывать, и, самое главное, прочитанное было с кем обсудить. Там же, в полевых условиях, начал заниматься обнаруженными в 1972 г. рукописями из памятника Иньцюэшань 銀雀山. Сейчас это воспринимается как фантастика: ни библиотеки тебе, ни инфраструктуры, ни даже минимально приемлемых условий для работы — и вот, сидит перед тобой человек, который самим своим существованием доказывает, что все это вообще не так важно.

Получается, для того, чтобы стать хорошим ученым, университет совершенно необязателен. И вообще, Ли Лин считает, что если ты молод и понимаешь, чем хочешь заниматься, то идти в университет — хуже, чем не идти. И даже из нынешних молодых ученых наиболее интересные часто происходят из самородков. И вообще, к формальному образованию он относится плохо, хотя и сам работает в университетской системе.

Еще спросил Ли Лина о том, как он относится к сравнительно недавней проблеме слишком большого числа публикаций слишком низкого качества. Отвечая, он посетовал на то, что студенты слишком активно пользуются компьютерами для поиска материалов — в итоге они ставят в статьях слишком много сносок на слишком большое количество мусора, стремясь показать свою осведомленность. В то же время, добротное исследование совсем не требует знакомства с большим числом статей, поэтому лучше бывает читать меньше, но лучше.

История русско-китайских отношений: взгляд оксфордского исследователя из Сингапура

Линь Юэсинь (Рэйчел Линь) – докторант исторического факультета Оксфордского университета, закончившая магистратуру и бакалавриат по российским и восточноевропейским исследованиям в том же университете. В своей диссертации Юэсинь рассматривает проблему национализма в китайской диаспоре на русском Дальнем Востоке во время Гражданской войны 1917-1920 гг. Ее также интересуют российская и советская имперская история, китайские военно-полевые режимы, история республиканского периода, транскультурные исследования и исследования диаспор. Юэсинь родилась и выросла в Сингапуре.

Можешь ли ты вспомнить какой-то решающий момент в жизни, который привел тебя к твоей текущей специальности?

Юэсинь (Рэйчел) ЛиньТо, чем я занимаюсь – это история китайцев в России; сегодня все больше людей рассматривают ее как часть китайской истории. Причина, по которой я выбрала эту область, чисто тактическая: я свободно читаю по-китайски, а таких людей на нашем факультете немного. К тому же, меня всегда поражала Россия – “Россия” в широком смысле слова. Я много раз спрашивала себя, откуда у меня этот интерес, и боюсь, что четко ответить не могу. У меня нет родственников в России, моя семья никогда с Россией не была связана, до приезда в Великобританию у меня не было русских друзей, и мне никогда не приходилось встречаться с русскими в Сингапуре, поэтому я на самом деле не знаю, откуда это взялось!

В детстве у меня был интерес к истории Германии – наверное, уже в начальных классах, когда мне было 11-12 лет. Мы проходили текст – один из тех, по которым преподают историю Второй мировой войны и Холокоста. Когда я это прочла, я была поражена. Текст был прост и доступно написан, но описанный в нем мир был удивительно непохож на все, с чем я была знакома. Речь шла о мальчике, который рос в очень утонченной культурной среде, и с расстояния в 50 лет и несколько тысяч километров впечатление было очень сильным. Разумеется, дело отчасти в том, что все книги, которые мне приходилось читать до этого, были написаны про пауков и поросят – если это, конечно, не были какие-нибудь страшные народные сказки. Таким образом, я стала интересоваться Германией и Второй мировой войной, а этот интерес естественным образом приводит к противоположному концу Европы. После истории про мальчика я стала читать исторические книги уже ради собственного интереса. Была одна книга по военной истории, где рассказывалось об осаде Сталинграда и других кровавых сражениях Второй мировой… Все это сильно меня растормошило. Примерно в это время мы проходили в школе китайский учебник с историями для детей, и в одной из этих историй рассказывалось, как это ни странно, о партизанской войне в Беларуси, о мальчике со свирелью, который помог расправиться с одной из немецких Einsatzgruppen. Несмотря на очень юный возраст, мальчик предстает в этом рассказе как закаленный в боях боец, и становится понятно, что все следующие немецкие отряды ожидает та же печальная участь. Что-то в этом рассказе меня поразило, и с этого момента я стала читать русские романы. Кроме того, я играла на скрипке, слушала довольно много классической музыки, и почему-то мне нравились именно русские композиторы. Таким образом, основной фокус моего внимания переместился с Германии на восток, где и остается до сих пор.

Юэсинь (Рэйчел) ЛиньВозможностей заниматься русским языком в Сингапуре было немного. В некоторых сингапурских школах в 13 лет разрешают изучать третий язык в дополнение к английскому и родному языку: китайскому, малайскому или тамильскому. Предлагают на выбор французский, японский, немецкий или малайский (для кого он не родной). Я выбрала немецкий, но мне всегда хотелось также выучить русский. Поэтому я купила один из самоучителей Berlitz, попыталась выучить алфавит и потерпела полный крах. Однако этот интерес сохранялся где-то на заднем плане, пока я не поступила в Оксфорд на бакалавриат на исторический факультет. В первый год у нас был курс по выбору по истории Германии, основанный на работе с немецкими источниками, и мне он чрезвычайно понравился. На второй год была возможность взять двухгодичный спецкурс по Русской революции, выстроенный аналогичным образом: предполагалось изучение русского языка на материале исторических источников. Я до сих пор помню электронное письмо, которое тогда разослали студентам: мол, мы вводим новый спецкурс в этом году, и мы понимаем, что по-русски читать умеют не все, поэтому за один год мы доведем вас до уровня, необходимого для чтения источников. Я понимала, что выбор этого курса равнозначен самоубийству – если я его возьму, то все остальные мои занятия пойдут под откос. И тем не менее, я знала, что именно так и поступлю. Это была пытка, конечно же, но каким-то образом мне удалось ее пережить, а на второй год у нас были индивидуальные tutorials с преподавателем, где мы обсуждали русскоязычные источники, и это было невероятно здорово. Как и предполагалось, моя успеваемость по другим занятиям сильно упала; ближе к выпускным экзаменам я ругала себя всеми возможными выражениями; по ночам мне снились русские слова, значения которых я пыталась запомнить днем и которые не хотели покидать меня даже во сне. Но в долгосрочной перспективе я об этом решении не жалею.

Как исследователь-историк, как бы ты себя охарактеризовала: ты смотришь на объект своего интереса с запада или с востока?

В целом, мой подход основан на пост-колониальной теории. Помню, когда я училась в магистратуре, мы рассматривали проблему русской идентичности, и я обнаружила, что многие студенты на семинарах видели все в западной перспективе: североамериканской, британской или западноевропейской. В частности, я никак не могла согласиться с тем, как они проводили различие между нацией и империей. Западноевропейское понимание “нации” и “империи” предполагает четкое деление на метрополию и – в буквальном смысле слова – заморские территории. Разумеется, такая схема предполагает колоссальную разницу между метрополией и колониями, в то время как в случае Российской империи ситуация обстояла совершенно иначе. И тогда многие западные ученые восклицают: о, перед нами что-то очень странное! При этом они склонны рассматривать российскую имперскую систему как какой-то исключительный случай или как что-то недоразвитое, не дошедшее в своем развитии до западной имперской модели. При этом они забывают, что те же слова можно сказать о множестве азиатских империй: самый известный пример – это Китай, но есть также Индонезия и Индокитай. И когда на семинарских занятиях я говорю, что французская колониальная империя – это, конечно, хорошо, но давайте также поговорим об империи китайской, – то в комнате воцаряется полная тишина, и выясняется, что присутствующие ничего не знают и никогда о таких параллелях не задумывались. Они могут только сказать: “Ага, спасибо, интересно”. На мой взгляд, эта черная дыра – очень странное явление, особенно в свете того, что сегодня так популярна идея компаративных исследований в истории и политологии. Однако Китай, Индия и Юго-Восточная Азия при этом даже не рассматриваются.

Юэсинь (Рэйчел) ЛиньНедавно я была на конференции, где один исследователь представил раннюю версию работы на тему административной системы в дореволюционном Тамбове. Докладчик сообщил, что, вопреки распространенному мнению, в Тамбове чиновники работали очень хорошо, поскольку их постоянно переводили с места на место и в управлении ими использовались элементы меритократии. Например, если чиновник происходил из одного уезда Тамбовской губернии, то работать в этом же уезде ему не давали, и эта мера делала невозможным распространение коррупции. Однако любой человек, мало-мальски знакомый с административной системой Китайской империи, скажет, что такие меры коррупцию, увы, не останавливают. То есть, в идеальном случае, конечно, они ее побеждают, но на практике почему-то не выходит. Во время обеда я поблагодарила докладчика за выступление, заметив, что многие из отмеченных им административных механизмов близко воспроизводят систему управления имперского Китая, и что коррупцию они побеждают далеко не всегда. И тогда он в полном изумлении посмотрел на меня и воскликнул: “Правда? Я об этом даже не знал!” Примерно такие случаи я имею в виду, когда говорю о компаративных проектах, в которых Россия сопоставляется, скажем, с Германией, но никогда не предпринимаются попытки посмотреть дальше на восток. И мне бы хотелось стать тем человеком, который наконец встанет и заявит, что так дальше нельзя.

Можешь ли ты назвать основную проблему или основной вопрос, который ты пытаешься решить в своей работе?

Мне кажется, что в изучении истории Российской империи сейчас преобладает тенденция, когда Россию больше не изображают как тюрьму народов, но при этом уходят в противоположную крайность. То есть, признается, что Российская империя была не самым счастливым местом на свете, но люди там сосуществовали, учились друг у друга, изучали языки друг друга и создавали смешанные языки-пиджины, появлялись новые традиции кулинарии, новые формы одежды и т.д. Согласно этому нарративу, люди часто воспринимали более, чем одну культуру, и это касалось не только великороссов, которые переселялись на окраины империи, но также и колонизированных народов, происходящих из Центральной Азии, Кавказа, Сибири или Дальнего Востока. Так вот, иногда мне кажется, что эта тенденция зашла слишком далеко, и одна из проблем связана с тем, что исследователи зачастую рассматривают все в западной перспективе. Например, они не всегда понимают, что определенную роль здесь играет динамика властных отношений. Когда ты Арсеньев и ты пробираешься сквозь неосвоенные территории с оружием в руках, чувствуя за плечами всю мощь Российской империи, то ты можешь сказать, что совершенно очарован буддизмом, без ума от коренных народов, и что тебе очень жаль, когда они умирают. Однако когда ты сам представитель одного из коренных народов и когда ты видишь вооруженных людей, которые приезжают откуда-то на своих поездах, сходят с них и спрашивают, как поживаешь – не всегда в самой дружелюбной манере, – то те же отношения воспринимаются совершенно иначе. И эта динамика властных отношений принимается во внимание далеко не всегда.

Другая вещь, на которую часто не обращают внимания, – человек может позаимствовать определенную практику преобладающей культуры, но при этом сохранить множественность идентичностей. Я стараюсь показать, что, с одной стороны, есть определенное китайское присутствие на российском Дальнем Востоке, что они заимствуют русские слова и в какой-то степени сотрудничают с русскими, принимают русские имена, обзаводятся русскими партнерами по бизнесу или, если они преступники, – русскими сообщниками, но при всем этом они всегда резко себя противопоставляют русским, называя себя китайцами и не испытывая ни малейших сомнений по поводу своей принадлежности к китайской общности. А иногда они пишут своему правительству, заверяя, что ничем не отличаются от своих собратьев на Великой Китайской равнине, и что их пребывание в России совершенно не означает, что они в чем-либо другие. И делают они это не только для того, чтобы получить деньги от правительства, хотя это действительно бывало. Иногда они, напротив, пишут правительству, что готовы собрать определенную сумму денег, чтобы на Дальний Восток прислали войска для их защиты, или, если китайское правительство пожелает отправить корабль вверх по Амуру, то они готовы оплатить расходы. То есть, они вполне однозначно демонстрируют свою готовность не только упрашивать правительство, но и активно ему содействовать. Таким образом, я пытаюсь привести все это к некоторой золотой середине, признавая, что, с одной стороны, Российская империя не была местом невыносимых страданий, – китаец вполне мог туда приехать, обеспечить себя и заработать куда больше денег, чем на родине, избежав при этом голода, войны и гнета военно-полевых режимов. Однако при всем этом отнюдь не возникала чудесная китайско-русская идентичность, которая выходила бы за пределы собственно китайской идентичности или за пределы государственных границ. Подобного рода безумные теории часто озвучивают люди на Западе, представления которых основаны на специфическом понимании наций и государственных границ, которое не всегда можно перенести на другие регионы.

Между русскими и китайцами не раз возникали довольно печальные конфликты. Какого рода эмоциональный и интеллектуальный отклик вызывают в тебе подобные события?

Это сложный вопрос. В данном случае отклик эмоциональный и интеллектуальный очень различаются. Будучи сама хуацяо и имея родственников, придерживающихся вполне хрестоматийного китайского шовинизма, а также переживших японское вторжение и связанные с ним события, я всегда буду испытывать сильный эмоциональный отклик на некоторые фразы и слова. И когда я читаю источники, где люди пишут эмоционально насыщенным языком, призывая спасти нацию или выражая готовность умереть за Китай, мне трудно этому не сочувствовать, не испытывать воодушевления и не говорить себе, что, мол, вот оно, ради чего я всем этим занимаюсь! Но в интеллектуальном плане я осознаю, что такой отклик не является взвешенным и рациональным. Работая с литературой, в значительной мере написанной учеными из КНР с известным набором предубеждений, мне часто приходится читать вещи вроде: “Транссибирская железная дорога была построена на костях китайских рабочих”. Когда я это читаю, то я осознаю, что здесь хватили через край, но эмоционально я сопереживаю страданиям людей. Я отдаю себе отчет в степени человеческих страданий и ожиданий, и все эти слова и выражения непосредственно задевают меня за живое – но не в интеллектуальном отношении.

Поддерживаешь ли ты контакт с кем-либо из китайских коллег и есть ли у тебя намерение плотнее интегрироваться в научную среду КНР?

У меня нет рабочих контактов в континентальном Китае, хотя есть на Тайване. Причина, по которой так сложилось, носит довольно иррациональный характер: хотя я с уважением отношусь к научным работам, которые создаются на материке, у меня есть определенные предубеждения относительно участия в академическом сообществе КНР. Мне очень интересно читать, что они пишут, а в будущем мне было бы интересно переписываться с коллегами, работающими в моей области, но поступление в китайский университет на постдок или на постоянную работу для меня связано с некоторыми непреодолимыми трудностями.

Юэсинь (Рэйчел) ЛиньПричина, по которой я так поступаю, опять же, весьма иррациональна. Впечатления моих друзей – сингапурских китайцев, которые учились в континентальном Китае, – довольно неблагоприятны. Я не знаю, связано ли это с их собственным поведением или с теми университетами, где им приходилось учиться, но однозначно положительных отзывов об обучении там я не слышала. Возможно, они изначально приезжают, ожидая, что их будут воспринимать как друзей, товарищей и братьев. При этом они недооценивают культурную дистанцию между современным Китаем и диаспорой и не принимают во внимание некоторые предубеждения и различия во взглядах, которые сформировались по обеим сторонам.

Учитывая, что ты в основном получала образование в западной среде, как ты оцениваешь нынешнее состояние китайской науки по своей теме?

Когда мне кажется, что я в общих чертах разобралась в каком-то вопросе и хочу понять, что об этом думают другие исследователи, найти англоязычных авторов бывает очень трудно. Я видела несколько таких работ, и практически все они очень плохого качества. Поэтому я чаще обращаюсь именно к китайским публикациям. Разумеется, есть градации. Например, если говорить о литературе на тему Ихэтуаньского восстания, то она по-прежнему будет весьма узкопартийной. Однако китайские исследования на тему Харбина или русского присутствия в Маньчжурии приобретают все более умеренный характер и, на мой взгляд, все более заслуживают доверия. Теперь уже никто не будет говорить, что русское присутствие в Харбине – это чужеродный наносной слой на уже сложившемся китайском городе. Современные ученые соглашаются, что русские построили Харбин и придали ему и северо-восточным областям в целом определенный культурный колорит, организовав там школы, работу религиозных учреждений, транспортную инфраструктуру и т.д. Таким образом, они потихоньку признают, что русское присутствие не было однозначно вредоносным. Однако в некоторых вопросах, таких как уже упомянутое мной Ихэтуаньское восстание и события 1905 г., оценки по-прежнему весьма однобоки. Но, несмотря на предвзятость, мне все чаще кажется, что приводимые ими факты и источники вполне заслуживают доверия, и лишь в интерпретациях они склонны к преувеличениям.

Ты упомянула о том, что в китайской научной среде в последние годы прослеживается конструктивная перемена настроений. Наблюдается ли что-то подобное в российской науке?

Мне кажется, что изменения в российской науке действительно прослеживаются. Эти изменения можно разделить на два вектора: обнадеживающий и тревожный. Обнадеживающий вектор связан с заимствованием определенных понятий из западной науки. Об этом я упоминала, когда говорила о транснациональном смешении и размытии границ. Сегодня в России уже есть люди, которые приступили к изучению истории русской периферии в опоре на эти понятия. Подобные заимствования породили ряд чрезвычайно ценных работ на основе документов из провинциальных архивов, смотреть в которые раньше никому даже в голову не приходило, и результаты совершенно ошеломляют. Например, недавно была опубликована работа о контрабандных сетях на русском Дальнем Востоке в позднеимперский период, основанные на архивных записях владивостокской полиции. Для меня такая работа представляет очень большую ценность. Есть также работы о сезонных рабочих, в которых данные источников обобщены в очень творческой манере. Что касается тревожного вектора, то он связан с националистически настроенными исследователями, которые, испытывая страх по поводу демографической ситуации на Дальнем Востоке и в Восточной Сибири, начинают заниматься наукой, будучи движимы этим страхом. Мне вспоминается одна работа по восстанию ихэтуаней, которую я читала в прошлом году и которая мне показалась очень предвзятой. Суть ее сводилась к тому, что, мол, ни в чем нас не нужно обвинять, все проблемы были связаны с ошибками в коммуникации, и мы никогда не собирались убивать китайцев в Благовещенске. Я понимаю такую аргументацию, но при этом масштаб проблемы в ней явно недооценивается.

Есть один российский ученый, который изучает китайские сообщества на Дальнем Востоке по модели “государства в государстве”. Вся его теория заключается в том, что китайцы не поддаются управлению, они не хотят взаимодействовать с российской государственной системой, они во всем поступают по-своему, организуют тайные общества, а поскольку все они на одно лицо, то, вероятно, все они ходят по одним и тем же пропускам. Я согласна, что эта точка зрения полезна для поддержания баланса с китайским нарративом, согласно которому мы все святые и хорошие, помогаем строить города в России, а русские нас в ответ обвиняют и говорят, что мы ужасны. Но понятно, что истина где-то посередине: с одной стороны, среди китайцев действительно распространено неуважение к закону и стремление к замкнутой общинной самоорганизации. С другой, если русские чиновники не говорят по-китайски, а ты по-русски, то, наверное, можно задуматься о том, чтобы организовать какой-то слой посредников, если уж напрямую взаимодействовать не получается.

Юэсинь (Рэйчел) ЛиньКажется, оба упомянутых мной вектора восходят к тому моменту, когда российские историки пытались просто разобраться в том, что происходило сто лет назад. Существует массив работ, полностью посвященных статистике, ведь до некоторого времени мы не имели никакого представления о статистических данных. И теперь, когда мы определили, с известной погрешностью, что там происходило, появились, с одной стороны, транснациональная и транскультурная интерпретация, а с другой – националистическая интерпретация.

Есть ли вероятность, что российские и китайские ученые объединят усилия и будут совместно изучать русско-китайское пограничье?

Очень хотелось бы на это надеяться. Вообще, увидеть это воочию – моя мечта. Мне кажется, что в какой-то степени это уже произошло. Российские ученые часто приезжают в Китай, а китайцы приезжают в Россию, встречаются друг с другом на конференциях… В полной мере это пока не состоялось, на мой взгляд, по той причине, что в роли посредников по-прежнему выступают западные ученые, которые организуют конференции. Хотя западным ученым  часто бывает трудно достучаться до одной из сторон из-за языкового барьера. В то же время, сотрудничество японских и российских исследователей, организованное через западных посредников, на мой взгляд, ведется очень успешно: недавно вышло несколько очень интересных публикаций по итогам совместной конференции на тему российского Дальнего Востока, где работы японских и российских исследователей прекрасно дополняют друг друга. С китайскими учеными такого сотрудничества, насколько могу судить, пока не получается. Я думаю, что мы к этому идем, но пока что качественных сдвигов не заметно.

О том, как лишние люди придумали древнекитайскую философию

Давно хотелось набросать концепцию изучения древнекитайской философии через призму традиционной проблематики русской литературы. Текст вышел наивный и ненаучный, но пусть так и будет — в стремлении к научности мы порой умудряемся выхолащивать даже самые интересные темы.

В западной традиции изучение древнекитайской философии принято начинать с вопроса о природе человека, который принято считать краеугольным. Мол, разница во взглядах по этому вопросу объясняет различия между философскими школами, и понимание этого спора — ключ к постижению древнекитайского философского наследия. В целом, это не такой уж и плохой подход; на его основе написана масса статей и книг, некоторые из которых вообще очень хороши. Проблема лишь в том, что все это невероятно скучно. То есть, среднестатистическому английскому студенту это как раз интересно, и из нескольких предложенных тем он с удовольствием выберет именно заезженную “природу”. Но вот с нашим культурным багажом нужен какой-то другой “лейтмотив”, который позволил бы воспринимать древнекитайских мыслителей как живых людей, а не как скучных схоластов.

Задача, как мне кажется, легко решается, если допустить, что основной вопрос древнекитайской философии — это вопрос “лишних людей”. Древнекитайские лишние люди действительно очень напоминают наших неприкаянных интеллигентов из XIX в., слишком образованных, чтобы довольствоваться своей участью, но при этом слишком неродовитых и несостоятельных, чтобы иметь возможность реализовать свои стремления. Мир этих людей мы прекрасно знаем со школы, и понимаем их, пожалуй, лучше, чем какую-либо другую социальную группу какого-либо другого времени. И поэтому истинный смысл древнекитайской философии нам постичь легче, чем кому-либо :)

Пьер Безухов. Худ. М.С. Башилов. 1866
Пьер Безухов. Худ. М.С. Башилов. 1866

Где-то к середине I тыс. до н.э. постепенно усложнявшееся китайское общество столкнулось с новым явлением. Усилившиеся и богатеющие древнекитайские государства, каждое из которых стремилось обзавестись своим независимым культовым центром, а также распадающиеся и отчасти беднеющие аристократические роды сформировали среду, в которой появилось невиданное ранее число образованных людей, находившихся не у дел. Их более удачливые собратья, получив должность у двора, помогали правителю в отправлении ритуала, выбирали подходящие дни для совершения жертвоприношений, указывали, когда поведение правителя начинало расходится с деяниями совершенных царей древности, и, в целом, помогали добиваться благосклонности у предков, богов и духов природы. Но вокруг этих счастливчиков начало складываться сообщество людей, достаточно богатых, чтобы получить образование, но при этом не занятых постоянно в дворцово-храмовой системе. Эти люди обладали внушительным ресурсом времени, что позволило им взяться за изучение ритуальных текстов с утроенной прилежностью. Однако государство оставалось безразлично к их компетенции, продолжая обходиться малым числом специалистов, соответствующих существующему штатному расписанию. Это и были лишние люди древнего Китая.

Тема устройства на государственную должность — действительно одна из наиболее частотных в древнекитайском философском наследии. В этом заключалась, например, трагедия Конфуция, который вынужден был в зрелом возрасте скитаться по древнекитайским царствам, безуспешно пытаясь убедить правителей предоставить ему и его ученикам работу с приличным окладом, которая соответствовала бы их квалификации. Не помогала решению вопроса и присущая лишним людям элитарность. То же конфуцианство часто представляют как общедоступное учение, которому якобы следуют все китайцы, независимо от положения в обществе. Но такое представление плохо согласуется с “Суждениями и беседами” — древнейшим письменным текстом, связанным с фигурой Конфуция. В “Суждениях и беседах” он предстает как личность высоко нравственная и притягательная, но совершенно чуждая демократическим идеалам. На общение с недостаточно одаренным учеником Конфуций попросту не будет тратить времени: “Своих уроков не повторяю тем, которые по одному приподнятому углу не отгадывают 3-х остальных”. О многом говорит также важнейшее для учения противопоставление между “благородным мужем” и “маленьким человеком”, пронизанное чувством аристократического превосходства. Иными словами, целевая аудитория древнейшего конфуцианства охватывает лишь незначительную долю населения из числа одаренных представителей образованной (хотя и необязательно богатой) элиты.

Лишние люди слишком горды, чтобы идти на любую работу за любую зарплату. Они либо проиграют и исчезнут — либо же пробьются, убедят правителей в своей нужности и изменят всю систему. И самое удивительное — систему они действительно изменили, хотя на это ушло не одного поколение.

Первое, что они сделали для достижения своей долгосрочной цели — монополизация исторической памяти. Лишние люди довольно быстро поняли, что древние хроники и храмовые гимны, которые они позаимствовали из дворцов и храмов, в их профессиональной компоновке и изложении обладают гораздо большей связностью и убедительностью. Прошло не так много времени — и уже дворцы и храмы стали обращаться за текстовым знанием к сообществу лишних людей. И тогда, осознав свою монополию на авторитетные тексты, лишние люди стали поставлять во дворец и храм такие тексты, которые соответствовали их убеждениям и интересам. Важный шаг сообщества лишних людей — растянутая во времени реформа текстов, которую можно условно назвать проектом “Мудрый советник”.

Сущность проекта “Мудрый советник” довольно проста: корпус ритуальных текстов предстояло переработать таким образом, чтобы рядом с фигурой почитаемого правителя древности всегда стояла фигура опытного сановника — в идеале “из народа”, — к помощи которого правитель прибегал в критических ситуациях и без которого правитель не смог бы устоять у престола и передать власть детям. Таким образом, старые тексты переосмыслялись и комментировались так, что сановникам при дворе правителя уделялось все больше внимания, а в новых текстах почитаемые правители древности и вовсе представлялись как послушные подмастерья мудрых советников. Проект был выполнен блестяще, во многом потому, что проводившие его лишние люди искренне верили в то, что писали. В результате к последней трети I тыс. до н.э. не только лишние люди, но и сами правители считают присутствие образованных советников совершенно необходимым, и все большее число лишних людей находит работу в государственном аппарате.

Но хотя проект “Мудрый советник” позволил лишним людям усилить свои позиции при дворах правителей, он не решил другой важной проблемы: как добиться того, чтобы высокие должности занимали самые нравственные и образованные? Тысячи бамбуковых планок были исписаны в попытках предложить универсальные и исчерпывающие рекомендации по отбору и назначению лучших кандидатов. Сегодня такие тексты, с их причудливыми критериями отбора, кажутся невероятно наивными, но в ту дальнюю эпоху это был первый шаг к беспристрастности и объективности. Много веков ушло в попытках объективной оценки нравственного облика кандидатов. Но в исторической перспективе эта задача оказалась невыполнимой, и в конечном счете решили учитывать только объективные знания. Проверить, знает ли человек нужное число иероглифов и способен ли он прочитать наизусть нужное количество текстов, гораздо легче, и критерии оценки здесь куда более объективны. Так был изобретен экзамен — еще одно гениальное новшество, уходящее корнями в искания лишних людей.

Собственно, с распространением экзаменационной системы лишние люди благополучно встраиваются в истеблишмент и перестают существовать. Однако их культура наложила неизгладимый отпечаток на эстетику китайской элиты. Мотив невостребованности и недооцененности так никогда и не утратил своей популярности, и даже самые преуспевающие чиновники в своих поэтических фантазиях порой примеряли на себя образ отвергнутых, но до конца верных идеалам лишних людей.

О британских и российских археологах

Одно из главных развлечений в Оксфорде — посещение семинаров Джессики Роусон, одного из ведущих в мире специалистов по китайской археологии, безоговорочно признанных как на Западе, так и в Китае (что бывает весьма нечасто). В свое время Джессика Роусон успела поучиться у Кэтлин Кеньон, виднейшей британской женщины-археолога XX века, известной своими раскопками Иерихона, древнейшего на планете укрепленного городского поселения. (Задуматься: городские стены из необожженного кирпича у этих людей уже были, но они еще не знали глиняной утвари.)

Изображение
Стены Иерихона. Современный вид (май 2012 г.)

Семинары Роусон чрезвычайно познавательны, и их содержательная ценность далеко не сводится к археологии Китая. Для начала стоит сказать, что большая часть ее студентов в Оксфорде — китайцы, которых она обучает археологической работе по западным правилам. Это не всегда просто. Например, на одном из первых занятий мы слушали двадцатиминутную лекцию о том, как следует планировать исследовательскую работу:

1) нужно сформулировать исследовательский вопрос и в соответствии с этим вопросом определить круг данных;

2) нужно выделить закономерности в этих данных — просто привести данные в виде списка или таблицы категорически недостаточно;

3) нужно объяснить, какие факторы стоят за выявленными закономерностями;

4) в опоре на научный дискурс следует рассмотреть результаты исследования в более широкой перспективе.

Казалось бы, концентрированная очевидность, но на практике донести эти тезисы до студентов, привыкших работать по китайским правилам, бывает чрезвычайно тяжело. И дело здесь не в глупости китайцев, а в своеобразии китайской археологии, которая слишком отличается от археологии западной. Что-то похожее испытали бы российские студенты, если бы они, всю жизнь готовившись стать искусствоведами, вдруг с ужасом для себя обнаружили бы, что от них требуют стать художниками.

Разброс тем у студентов Роусон очень широкий: от изучения погребений с деревянными камерами в центральном Китае до химического анализа металлических сплавов бронзового века. В нашем филолого-историческом сообществе особенно ценятся ее выводы, касающиеся резких изменений в сфере религии и ритуала в западночжоуском (XI в. — 771 г. до н.э.) Китае, что особенно любопытно в свете того, что письменные источники никаких сведений об этих изменениях не содержат. Китайские специалисты ценят Джессику Роусон за ее исследование по нефритовым изделиям. Ну а сама она сейчас больше всего увлечена археологическим изучением контактов между Северным Китаем и евразийской степью.

Отсюда — естественный интерес к советской и российской археологии.

Отсюда — ассистент, говорящий и читающий по-русски.

Отсюда — визит академика РАН Е.Н. Черных в Оксфорд на этой неделе с двумя лекциями и множеством рабочих встреч между ними.

Это может показаться удивительным, но у местных специалистов загораются глаза, когда они начинают говорить о российской археологии. И больше всего их впечатляет не характер находок на пространствах России, а наши методические наработки. Например, система анализа химического состава бронзовых сплавов, предложенная Е.Н. Черных, позволяет точно реконструировать, кто в доисторической Европе пользовался медью из каких месторождений. В результате чего Европа бронзового века перестает быть хаотическим пространством и естественным образом распадается на несколько областей с четкими границами, в каждой из которых пользуются медью из определенных месторождений. По признанию самих англичан, они только сейчас приблизились к пониманию ценности методических разработок Евгения Николаевича, опубликованных двадцать лет назад. Прямо готовый заголовок: “Британские ученые признались в отставании от российских археологов на 20 лет”.

Но праздновать триумф российской науки, к сожалению, не приходится. В отличие от Запада и Китая, российская археология работает с безнадежно устаревшим оборудованием, уже не позволяющим вести современные исследования.

Но хватит о грустном. На следующий день после первой лекции Джессика Роусон пригласила меня на встречу с Евгением Николаевичем в свой офис, где они запланировали встречу, чтобы показать друг другу слайды. Вообще, если судить об археологах только по материалам публикаций в археологических изданиях (особенно китайских), то может показаться, что это скучнейшие флегматики, для которых радость жизни заключается в работе с линейками, таблицами и калькуляторами. И нужно видеть живих археологов для того, чтобы понять, насколько это представление далеко от истины, а лучше — археологов-профессионалов, общающихся на равных друг с другом. Тогда становится понятно, что на самом деле эти люди профессионально занимаются прекрасным. Содержание их встречи — это головокружительный калейдоскоп из карт, фотографий и рисунков предметов вооружения, бус, золотых украшений, керамики, курганов, мечетей, современных небоскребов и городских трущоб, разноцветных горных хребтов и озер. Они видят эти картинки, прочитывают в них одно и то же содержание и охватываются одним и тем же чувством восторга. Любая наука — это поэзия.