Еще о Японии

Еще о Японии

Японские коллеги поражают тем, что в их отношении к текущей и завершенной работе не прослеживается существенной разницы. Посреди самой назойливой рутины их можно наблюдать в таком приливе бодрости, будто на следующий день они ожидают разделаться с проектом. Но когда этот момент настает и они представляют результаты коллегам, то делают это с исключительной будничной монотонностью: нормой считается погрузить в сон третью часть присутствующих, а спать во время докладов не считается зазорным.

dsc_0705
В Японии на каждом шагу много симпатичной керамики ручной работы…
dsc_0015_
… и вкус к ней сложился не одну тысячу лет назад.

Трудно отделаться от ощущения, что для многих японцев удовольствие от правильно выполняемой работы более значимо, чем удовольствие от предвкушения или созерцания результата. Когда речь идет о традиционных ремеслах, это позволяет им создавать замечательные вещи, которые очень оживляют повседневность. Когда речь идет о бюрократии, это приводит к вопиющей избыточности и затратности, которая, тем не менее, воспринимается как данность и не вызывает раздражения. Показательным кажется одно приключение, произошедшее со мной в Национальной парламентской библиотеке. Мне нужно было снять копию одной узкоспециальной диссертации на тему раннесредневековой военной истории Китая. Заполнив форму, я подошел к прилавку и передал ее – вместе с диссертацией – сотруднице библиотеки. В таких случаях ожидаешь, что сотрудница быстро пробежит по форме глазами, определит правильность заполнения и отправит на следующий этап процедуры. Однако на этот раз она принялась что-то очень внимательно рассматривать. Опасаясь, что я где-то допустил ошибку, я стал за наблюдать, что привлекло ее внимание, и обнаружил, что она неспешно, иероглиф за иероглифом, от начала до конца, сличает название диссертации на обложке с названием, записанным в моей заявке на копирование. Лишь убедившись в совпадении каждого иероглифа, она удовлетворилась и приняла заявку. Не думаю, что существовала вероятность, что я принес какую-то другую диссертацию на тему раннесредневековой военной истории Китая с похожим названием, но оценка вероятностей явно не входила в ее инструкцию.

dsc_0460
Обычное японское кладбище.
dsc_0464
Именные ведерки для уборки могил.

Кто в полной мере выигрывает от слепой приверженности к устоявшимся культурным практикам – это мертвецы. Маленькие кладбища, расположенные по соседству с буддийскими храмами и определяющие своеобразный “скорбный” облик японского буддизма, по опрятности и чистоте не уступают паркам и жилым кварталам. Взаимопроникновение мира мертвых и мира живых и вплетение памяти о предыдущих поколениях в городское пространство особенно резко контрастирует с нашими кладбищами за покосившимися бетонными заборами в бурьяновых зарослях на городских отшибах.

dsc_0037
Археология в сочетании с умеренной фантазией и японским усердием. Национальный исторический музей.
dsc_0075
Так делали китайские старопечатные книги. Но впервые мне это столь доступно показали именно в Японии. Национальный исторический музей.

Одно из ярких проявлений японского внимания к деталям и старательности – реконструкции в исторических музеях, в большинстве миниатюрные, хотя иногда выполненные и в натуральную величину. С их помощью любой ребенок может наблюдать целые панорамы из прошлого, что, пожалуй, много лучше, чем распространенная у нас практика экспозиции одиноких фрагментов, в полной мере “увидеть” которые дано лишь специалистам.

p1090355
Толстой с Достоевским в стандартном карманном формате.
p1110859
Самое ценное.

У японцев свое ощущение книги. Самый распространенный вариант – миниатюрные серийные издания в мягких обложках. В этом формате издают все: от литературной классики и научно-популярной литературы до манги и бульварных изданий. При этом книги разных издательств выдержаны в едином формате, что позволяет, купив симпатичную обложку стандартного размера, практически никогда с ней не расставаться. Другой типически японский формат – строгие научные монографии в серых картонных рукавах, почти всегда без оформления. В большинстве своем они продаются по запретительно высоким ценам, что, впрочем, имеет свои преимущества: такие книги не выходят из оборота, и граница между новыми и старыми книгами в магазинах стирается: книги из старых серий более чем полувековой давности стоят в одном ряду с совсем недавними публикациями, и порядок цен одинаков. Разумеется, крупные сетевые книжные магазины работают по известным рыночным правилам, но в специализированных частных магазинах по-прежнему много старой культуры: порой бывает трудно избавиться от ощущения грамотно, со знанием дела составленной библиотеки – с той лишь разницей, что любую книгу можно взять, оплатить и унести домой.

Advertisements

Про то как сталкиваются цивилизации

Вчера обсуждали с товарищем книгу Самюэля Хантингтона.

В отличие от некоторых других попыток осмысления глобального миропорядка книга отличается достаточно высоким уровнем внятности и присутствия здравого смысла. Совсем избежать соблазна навязывать читателям свою собственную изящную схему вопреки менее изящным фактам реальности Хантингтону не удалось, но едва ли изобретателю новой геополитической теории вообще можно сохранить в таком случае беспристрастность. К тому же, Хантингтон не дружит с фактами лишь по мелочам и наиболее часто это наблюдается в тех случаях, когда он излагает содержание распространенных в его время (1990-е) в его стране (США) стереотипов, таких как великая роль Японии или расписывание в красках китайского успеха и “китайской угрозы”.

Из самых полезных идей в книжке следует назвать идею поэтапного усвоения атрибутов западной цивилизации в ходе так называемой “индигенизации”. Суть ее сводится к тому, что когда какая-нибудь страна незападной цивилизации заимствует элементы западной культуры (в т.ч. элементы политической организации общества и организации экономических отношений), то это происходит в два этапа:

  1. Отцы приветствуют нововведения в надежде, что они позволят им встать на один уровень с ведущими мировыми державами, отказаться от отсталости, неразумного консерватизма, устаревшей идеологии и т.д. Разумеется, такие настроения разделяются не всеми, но они преобладают — и в этом основная характерная особенность первого этапа.
  2. Дети, привыкнув к нововведениям отцов и сумев оценить все блага и недостатки обновленного общества, перестают воспринимать модернизацию в оглядке на западные образцы как основной вектор развития своей страны. Начинают думать о возрождении традиций, идеологии и поиске нового пути, который бы, не разрывая с современностью, соответствовал бы требованиям традиционной культуры. Таким образом получается восточный капитализм без европейского гуманизма и приоритета частного над общим.

Хантингтон предсказывает, что обновленные страны Дальнего и Ближнего Востока будут определять мировую политику первой четверти XXI в., и основной его козырь здесь — совершенно объективно существующая тенденция к увеличению численности населения в этих регионах при неуклонном старении населения стран Европы и Северной Америки. Здесь спорить не приходится — к 2025 г. представители западной цивилизации будут составлять 10% мирового населения (15% – если с нами), в то время как в 1900 г. это было 44 и 53% соответственно. Постепенно мы становимся экзотикой.

Но только численность населения и объемы ВВП — это, наверное, далеко не все составляющие успеха. Есть и другие причины, которые не позволяют незападным странам, даже преуспевающим в экономическом отношении, достигать аналогичного с западными уровня развития науки и самостоятельного (особенно высокотехнологичного) производства (за исключением Японии). Опять же, ставить в вину Хантингтону то, что он не стал влезать в неблагодарную тему сопоставления менталитетов и их влияния на экономический и политический потенциал соответствующих стран, не приходится — на эту тему и без него написано немало книжек. Но и сбрасывать со счетов тот фактор, что европеец как производственная, социальная и политическая единица действительно имеет большую ценность, чем его африканские, азиатские (чтобы не посчитали расистом, добавлю – и русские) современники, не стоит. Проблема в том, что не совсем понятно, в каких единицах измерять этот фактор.

Что же касается основной идеи книги, то с ней тоже не приходится спорить: в мире после Холодной войны основная движущая сила политики — конфликт культурно-религиозных идентичностей в масштабах не отдельных стран, а целых цивилизацией. При этом цивилизации соответствует пределам религиозно-культурного ареала, и если граница такого ареала проходит внутри какой-либо страны, то такой стране не повезло (Югославия представляет собой самый трагический и самый наглядный пример).

Ввод автором термина “культурной шизофрении”, применимого к России, Мексике и Турции, а также анализ перспектив смены Австралией цивилизационной идентичности с западной на восточноазиатскую следует рассматривать в числе милых шуток, придающих чтению книги Хантингтона увлекательный характер.

Напоследок прочитал комментарии Переслегина к русскому изданию книги 2003 г. Комментарии не лишены осмысленности, но мне начинает казаться, что автор до того увлекся абстракциями и “игровой” терминологией, что уже на самом деле воспринимает мировую политику как большую и увлекательную игру. Может, так и надо: у кого-то перед глазами голодающие дети и больные люди (такие не попадают в политику), у кого-то — возвышенные идеи национального процветания или менее возвышенные идеи карьерной выгоды, а у кого-то — пешки на шахматной доске. Но последний вариант все-таки слишком циничен.