О том, как лишние люди придумали древнекитайскую философию

Давно хотелось набросать концепцию изучения древнекитайской философии через призму традиционной проблематики русской литературы. Текст вышел наивный и ненаучный, но пусть так и будет — в стремлении к научности мы порой умудряемся выхолащивать даже самые интересные темы.

В западной традиции изучение древнекитайской философии принято начинать с вопроса о природе человека, который принято считать краеугольным. Мол, разница во взглядах по этому вопросу объясняет различия между философскими школами, и понимание этого спора — ключ к постижению древнекитайского философского наследия. В целом, это не такой уж и плохой подход; на его основе написана масса статей и книг, некоторые из которых вообще очень хороши. Проблема лишь в том, что все это невероятно скучно. То есть, среднестатистическому английскому студенту это как раз интересно, и из нескольких предложенных тем он с удовольствием выберет именно заезженную “природу”. Но вот с нашим культурным багажом нужен какой-то другой “лейтмотив”, который позволил бы воспринимать древнекитайских мыслителей как живых людей, а не как скучных схоластов.

Задача, как мне кажется, легко решается, если допустить, что основной вопрос древнекитайской философии — это вопрос “лишних людей”. Древнекитайские лишние люди действительно очень напоминают наших неприкаянных интеллигентов из XIX в., слишком образованных, чтобы довольствоваться своей участью, но при этом слишком неродовитых и несостоятельных, чтобы иметь возможность реализовать свои стремления. Мир этих людей мы прекрасно знаем со школы, и понимаем их, пожалуй, лучше, чем какую-либо другую социальную группу какого-либо другого времени. И поэтому истинный смысл древнекитайской философии нам постичь легче, чем кому-либо :)

Пьер Безухов. Худ. М.С. Башилов. 1866
Пьер Безухов. Худ. М.С. Башилов. 1866

Где-то к середине I тыс. до н.э. постепенно усложнявшееся китайское общество столкнулось с новым явлением. Усилившиеся и богатеющие древнекитайские государства, каждое из которых стремилось обзавестись своим независимым культовым центром, а также распадающиеся и отчасти беднеющие аристократические роды сформировали среду, в которой появилось невиданное ранее число образованных людей, находившихся не у дел. Их более удачливые собратья, получив должность у двора, помогали правителю в отправлении ритуала, выбирали подходящие дни для совершения жертвоприношений, указывали, когда поведение правителя начинало расходится с деяниями совершенных царей древности, и, в целом, помогали добиваться благосклонности у предков, богов и духов природы. Но вокруг этих счастливчиков начало складываться сообщество людей, достаточно богатых, чтобы получить образование, но при этом не занятых постоянно в дворцово-храмовой системе. Эти люди обладали внушительным ресурсом времени, что позволило им взяться за изучение ритуальных текстов с утроенной прилежностью. Однако государство оставалось безразлично к их компетенции, продолжая обходиться малым числом специалистов, соответствующих существующему штатному расписанию. Это и были лишние люди древнего Китая.

Тема устройства на государственную должность — действительно одна из наиболее частотных в древнекитайском философском наследии. В этом заключалась, например, трагедия Конфуция, который вынужден был в зрелом возрасте скитаться по древнекитайским царствам, безуспешно пытаясь убедить правителей предоставить ему и его ученикам работу с приличным окладом, которая соответствовала бы их квалификации. Не помогала решению вопроса и присущая лишним людям элитарность. То же конфуцианство часто представляют как общедоступное учение, которому якобы следуют все китайцы, независимо от положения в обществе. Но такое представление плохо согласуется с “Суждениями и беседами” — древнейшим письменным текстом, связанным с фигурой Конфуция. В “Суждениях и беседах” он предстает как личность высоко нравственная и притягательная, но совершенно чуждая демократическим идеалам. На общение с недостаточно одаренным учеником Конфуций попросту не будет тратить времени: “Своих уроков не повторяю тем, которые по одному приподнятому углу не отгадывают 3-х остальных”. О многом говорит также важнейшее для учения противопоставление между “благородным мужем” и “маленьким человеком”, пронизанное чувством аристократического превосходства. Иными словами, целевая аудитория древнейшего конфуцианства охватывает лишь незначительную долю населения из числа одаренных представителей образованной (хотя и необязательно богатой) элиты.

Лишние люди слишком горды, чтобы идти на любую работу за любую зарплату. Они либо проиграют и исчезнут — либо же пробьются, убедят правителей в своей нужности и изменят всю систему. И самое удивительное — систему они действительно изменили, хотя на это ушло не одного поколение.

Первое, что они сделали для достижения своей долгосрочной цели — монополизация исторической памяти. Лишние люди довольно быстро поняли, что древние хроники и храмовые гимны, которые они позаимствовали из дворцов и храмов, в их профессиональной компоновке и изложении обладают гораздо большей связностью и убедительностью. Прошло не так много времени — и уже дворцы и храмы стали обращаться за текстовым знанием к сообществу лишних людей. И тогда, осознав свою монополию на авторитетные тексты, лишние люди стали поставлять во дворец и храм такие тексты, которые соответствовали их убеждениям и интересам. Важный шаг сообщества лишних людей — растянутая во времени реформа текстов, которую можно условно назвать проектом “Мудрый советник”.

Сущность проекта “Мудрый советник” довольно проста: корпус ритуальных текстов предстояло переработать таким образом, чтобы рядом с фигурой почитаемого правителя древности всегда стояла фигура опытного сановника — в идеале “из народа”, — к помощи которого правитель прибегал в критических ситуациях и без которого правитель не смог бы устоять у престола и передать власть детям. Таким образом, старые тексты переосмыслялись и комментировались так, что сановникам при дворе правителя уделялось все больше внимания, а в новых текстах почитаемые правители древности и вовсе представлялись как послушные подмастерья мудрых советников. Проект был выполнен блестяще, во многом потому, что проводившие его лишние люди искренне верили в то, что писали. В результате к последней трети I тыс. до н.э. не только лишние люди, но и сами правители считают присутствие образованных советников совершенно необходимым, и все большее число лишних людей находит работу в государственном аппарате.

Но хотя проект “Мудрый советник” позволил лишним людям усилить свои позиции при дворах правителей, он не решил другой важной проблемы: как добиться того, чтобы высокие должности занимали самые нравственные и образованные? Тысячи бамбуковых планок были исписаны в попытках предложить универсальные и исчерпывающие рекомендации по отбору и назначению лучших кандидатов. Сегодня такие тексты, с их причудливыми критериями отбора, кажутся невероятно наивными, но в ту дальнюю эпоху это был первый шаг к беспристрастности и объективности. Много веков ушло в попытках объективной оценки нравственного облика кандидатов. Но в исторической перспективе эта задача оказалась невыполнимой, и в конечном счете решили учитывать только объективные знания. Проверить, знает ли человек нужное число иероглифов и способен ли он прочитать наизусть нужное количество текстов, гораздо легче, и критерии оценки здесь куда более объективны. Так был изобретен экзамен — еще одно гениальное новшество, уходящее корнями в искания лишних людей.

Собственно, с распространением экзаменационной системы лишние люди благополучно встраиваются в истеблишмент и перестают существовать. Однако их культура наложила неизгладимый отпечаток на эстетику китайской элиты. Мотив невостребованности и недооцененности так никогда и не утратил своей популярности, и даже самые преуспевающие чиновники в своих поэтических фантазиях порой примеряли на себя образ отвергнутых, но до конца верных идеалам лишних людей.

Advertisements

Немного об оксфордских русистах

Сегодня во время “русского обеда”, который проводится у нас в колледже раз в триместр, немного побеседовал с преподавателями русского языка и истории о том, как они работают со студентами.

Отдельного отделения русистики здесь нет, поэтому русисты относятся либо к факультету современных языков, либо к истории, международным отношениям и т.д. Однако все бакалавры-русисты сосредоточены на факультете современных языков. В международные отношения и политологию они переходят только начиная с магистратуры. При этом чистых русистов практически нет: большинство студентов, помимо русского, изучают еще какой-нибудь иностранный язык.

Подавляющее большинство поступающих уже изучали русский в школе и в какой-то степени им владеют. Ситуации, когда студенты изучают язык с нуля, исключительны, но иногда это случается, и таким людям приходится очень тяжело работать. Если кому-то хочется усовершенствовать свой русский в естественной языковой среде, они могут воспользоваться возможностью провести год в России, чаще всего в Ярославле (хотя к нам в ИСАА МГУ тоже приезжали оксфордские студенты-русисты, чтобы… изучать в Москве китайский).

На первом курсе читают общий курс русской литературы от Державина до Довлатова. Стараются держаться ближе к тексту, подбирая небольшие по объему произведения (несколько стихотворений Державина, “Мцыри” Лермонтова, “Медный всадник” Пушкина и т.д.). Во время экзамена от студентов требуют знания произведений близко к тексту — нужно быть в состоянии дать обстоятельный языковой и содержательный комментарий к случайному фрагменту изученного ранее произведения. Со второго курса занятия ведутся уже на индивидуальной основе (так называемые tutorial), и преподаватели подбирают те произведения и те периоды, которые интересны конкретным студентам, поэтому каждый год им приходится преподавать что-то новое.

Примерно так же ведется работа с магистрами и докторантами, у каждого из которых свои интересы. Насколько я могу судить, здесь очень популярно сравнительное литературоведение: писать диссертацию про одного Достоевского скучно, а если вместе с Бальзаком — интереснее.

Что касается уровня студентов, то в Оксфорде на это, в целом, не жалуются, хотя жалуются на школьную систему. В частности, лет пятнадцать назад преподавание иностранных языков в британских школах перестало быть обязательным, в результате качество изучения иностранных языков сильно снизилось, причем этот спад продолжается до сих пор. Однако студенты приходят способные, и благодаря этому университету удается выравнивать баланс. Немного уходя от темы, замечу, что изменения в системе образования затрагивают не только преподавателей иностранных языков: пожилой профессор-антиковед, с которым я ранее беседовал на ту же тему, признался, что нынешние студенты очень мало начитаны. Впрочем, он не стал жаловаться на всеобщий упадок, отметив, что современные студенты, несмотря на менее солидную подготовку, пишут гораздо интереснее.

Вообще, между русистикой и антиковедением в Оксфорде больше общего, чем может показаться: такие специальности, как правило, выбирают не для куска хлеба, а в силу достаточно глубокой личной заинтересованности в чем-то из области разумного, доброго и вечного.

О лейденской синологии

Оксфордская синология все более становится лейденской. Сначала сюда приехал мой научный руководитель, получивший там PhD, потом его студент (мой добрый друг и коллега), закончивший там бакалавриат и магистратуру. С текущего семестра — Баренд тер Хаар — в свое время руководивший работой моего научного руководителя.

И дело не в том, что в Оксфорде не хватает своих людей — просто, в Лейдене уже давно налажен процесс подготовки высококлассных специалистов, а для университета в первую очередь важен уровень специалиста, а не его национальность. Готовят в Лейдене на удивление добротно. Пока ты знаком лишь с одним из тамошних выпускников, кажется, что перед тобой исключительно талантливый исследователь, всего добившийся своими силами, как это обычно происходит у нас. Но потом, по мере того как круг лейденских знакомых расширяется, понимаешь, что школа там означает немного больше, чем у нас.

Одна из особенностей лейденской синологии, где Лейден явно дает фору и нам, и большинству других мировых университетов, — солидная языковая подготовка. За три года в Лейдене выпускают специалистов с приличным знанием языка, полностью готовых к работе в поле. Так было в 1979 г., когда Баренд тер Хаар, закончив три курса бакалавриата, приехал в Шэньян, где занимался уже не современным языком, а древнекитайским с двумя индивидуально приписанными к нему профессорами (увы, современному студенту на такую роскошь рассчитывать не приходится; тер Хаару чрезвычайно повезло, что он попал в Китай на рубеже эпох, когда страна уже открылась, но иностранцы по-прежнему были большой редкостью и пользовались всяческими привилегиями). Примерно так же обстояли дела и с моим коллегой, который комфортно посещал семинары по древним текстам вместе с тайваньскими студентами после тех же трех лет обучения в Лейдене. По словам тер Хаара, такой уровень языковой подготовки — это правило, а не исключение.

Если бы мне поручили составить проект по реформированию системы преподавания китайского языка, я бы в первую очередь отправился с экскурсией в Лейден. Мечты… (Замечу в скобках, что наш уровень языковой подготовки неплох, но определенно мог бы быть — и должен быть — гораздо выше.)

Вообще, отношение Баренда тер Хаара к научной работе очень своеобразное. Его основной принцип — исследовать играючи и никогда не становиться скучным узким специалистом. Именно по этой причине он никогда не останавливается в своем метании от темы к теме: дописав до половины одну монографию, он уже начинает думать о другой. Однако работу на полпути не бросает, а честно доводит до публикации. Можно спорить о том, насколько такой подход хорош или плох в плане подготовки научных работ, но работа ученого не сводится к статьям и монографиям — не меньшее значение имеет число и уровень подготовки студентов. А студентов у тер Хаара много, области интересов у них самые разные, и при этом многие из них стали заметными в мировой синологии специалистами. Далеко не всем узким исследователям удается быть настолько продуктивными педагогами.

Любопытно, как Баренд тер Хаар ранжирует языки в порядке их важности для работы китаиста. Английский и оба китайских (древний и современный) не обсуждаются — это само собой разумеется. Первым пунктом идет французский — особенно если речь идет об исследованиях в области религии. Далее — японский, и только после него немецкий. Уровень минимального достаточного для работы знания языка для каждого человека разный, но для тер Хаара показатель достаточного владения японским — это возможность прочтения двух страниц научного труда в час. Вполне решаемая для китаиста задача, причем в разумные сроки — год-два целенаправленного изучения.

Наиболее понравившийся мне совет от тер Хаара — всю литературу нужно учитывать в библиографии, но читать книги целиком нельзя ни в коем случае: во-первых, книг написано слишком много и перечитать их все невозможно; во-вторых, далеко не все книги заслуживают вдумчивого чтения. Поэтому основной метод работы с литературой — курсивное чтение.

Рекомендация очень дельная, особенно когда попадаешь в место с хорошей библиотекой, где научная литература вдруг перестает быть дефицитным товаром и становится бедствием: книжные полки в комнате заполняются сами собой, а списки интересной литературы растут в несколько раз быстрее, чем ты успеваешь с ними справляться. Поэтому выборочное и курсивное чтение — это базовый навык, необходимый для выживания в современной академической среде.