Еще о Японии

Еще о Японии

Японские коллеги поражают тем, что в их отношении к текущей и завершенной работе не прослеживается существенной разницы. Посреди самой назойливой рутины их можно наблюдать в таком приливе бодрости, будто на следующий день они ожидают разделаться с проектом. Но когда этот момент настает и они представляют результаты коллегам, то делают это с исключительной будничной монотонностью: нормой считается погрузить в сон третью часть присутствующих, а спать во время докладов не считается зазорным.

dsc_0705
В Японии на каждом шагу много симпатичной керамики ручной работы…
dsc_0015_
… и вкус к ней сложился не одну тысячу лет назад.

Трудно отделаться от ощущения, что для многих японцев удовольствие от правильно выполняемой работы более значимо, чем удовольствие от предвкушения или созерцания результата. Когда речь идет о традиционных ремеслах, это позволяет им создавать замечательные вещи, которые очень оживляют повседневность. Когда речь идет о бюрократии, это приводит к вопиющей избыточности и затратности, которая, тем не менее, воспринимается как данность и не вызывает раздражения. Показательным кажется одно приключение, произошедшее со мной в Национальной парламентской библиотеке. Мне нужно было снять копию одной узкоспециальной диссертации на тему раннесредневековой военной истории Китая. Заполнив форму, я подошел к прилавку и передал ее – вместе с диссертацией – сотруднице библиотеки. В таких случаях ожидаешь, что сотрудница быстро пробежит по форме глазами, определит правильность заполнения и отправит на следующий этап процедуры. Однако на этот раз она принялась что-то очень внимательно рассматривать. Опасаясь, что я где-то допустил ошибку, я стал за наблюдать, что привлекло ее внимание, и обнаружил, что она неспешно, иероглиф за иероглифом, от начала до конца, сличает название диссертации на обложке с названием, записанным в моей заявке на копирование. Лишь убедившись в совпадении каждого иероглифа, она удовлетворилась и приняла заявку. Не думаю, что существовала вероятность, что я принес какую-то другую диссертацию на тему раннесредневековой военной истории Китая с похожим названием, но оценка вероятностей явно не входила в ее инструкцию.

dsc_0460
Обычное японское кладбище.
dsc_0464
Именные ведерки для уборки могил.

Кто в полной мере выигрывает от слепой приверженности к устоявшимся культурным практикам – это мертвецы. Маленькие кладбища, расположенные по соседству с буддийскими храмами и определяющие своеобразный “скорбный” облик японского буддизма, по опрятности и чистоте не уступают паркам и жилым кварталам. Взаимопроникновение мира мертвых и мира живых и вплетение памяти о предыдущих поколениях в городское пространство особенно резко контрастирует с нашими кладбищами за покосившимися бетонными заборами в бурьяновых зарослях на городских отшибах.

dsc_0037
Археология в сочетании с умеренной фантазией и японским усердием. Национальный исторический музей.
dsc_0075
Так делали китайские старопечатные книги. Но впервые мне это столь доступно показали именно в Японии. Национальный исторический музей.

Одно из ярких проявлений японского внимания к деталям и старательности – реконструкции в исторических музеях, в большинстве миниатюрные, хотя иногда выполненные и в натуральную величину. С их помощью любой ребенок может наблюдать целые панорамы из прошлого, что, пожалуй, много лучше, чем распространенная у нас практика экспозиции одиноких фрагментов, в полной мере “увидеть” которые дано лишь специалистам.

p1090355
Толстой с Достоевским в стандартном карманном формате.
p1110859
Самое ценное.

У японцев свое ощущение книги. Самый распространенный вариант – миниатюрные серийные издания в мягких обложках. В этом формате издают все: от литературной классики и научно-популярной литературы до манги и бульварных изданий. При этом книги разных издательств выдержаны в едином формате, что позволяет, купив симпатичную обложку стандартного размера, практически никогда с ней не расставаться. Другой типически японский формат – строгие научные монографии в серых картонных рукавах, почти всегда без оформления. В большинстве своем они продаются по запретительно высоким ценам, что, впрочем, имеет свои преимущества: такие книги не выходят из оборота, и граница между новыми и старыми книгами в магазинах стирается: книги из старых серий более чем полувековой давности стоят в одном ряду с совсем недавними публикациями, и порядок цен одинаков. Разумеется, крупные сетевые книжные магазины работают по известным рыночным правилам, но в специализированных частных магазинах по-прежнему много старой культуры: порой бывает трудно избавиться от ощущения грамотно, со знанием дела составленной библиотеки – с той лишь разницей, что любую книгу можно взять, оплатить и унести домой.

Advertisements

Три дня в Казахстане с оксфордскими археологами

Во время одной из встреч известный китайский археолог-полевик Сюй Тяньцзинь 徐天進 из Пекинского университета заметил профессору Джессике Роусон из Оксфорда, что встречаться в формате набивших оскомину конференций скучно — гораздо лучше было бы организовать совместную поездку по интересным памятникам, чтобы можно было совместить обсуждение с непосредственным изучением материала. Идея всем понравилась, и в 2014 г. они предприняли первую совместную поездку по провинции Ганьсу. Они посетили знаменитый Дуньхуан, Юймэньские ворота, через которые в ханьское время (II в. до н.э. – III в. н.э.) китайцы выходили на Великий шелковый путь, согдийские погребения средневековья и много других интересных мест — о которых я, к сожалению, рассказать не могу, потому что меня там не было: все, что я знаю о прошлогодней поездке, почерпнуто из разговоров с ее участниками. Но идея всем очень понравилась, и ее решили непременно развить, отправившись на следующий год в Южную Сибирь. И на этот раз в экспедицию пригласили и меня.

Почему Сибирь?

На первый взгляд, выбор этого региона может показаться странным: какое отношение может иметь этот периферийный регион к Китаю? Ведь Великий шелковый путь проходит, как известно, южнее, по современным странам Центральной Азии, а в Сибири только тайга, медведи, шаманы и примитивные охотники с собирателями, которые в принципе ни на кого не могут оказать существенного исторического влияния.

Собственно, Южная Сибирь была выбрана как раз для того, чтобы искоренить это предубеждение, распространенное не только среди неспециалистов. Ситуация складывается интересная: с одной стороны, все наслышаны, что там самобытная и неплохо изученная археология, но что с этой археологией делать и как ее связать с другими регионами — с тем же Китаем, к примеру, — непонятно. Поэтому Сибирь воспринимается как нечто факультативное, о чем хорошо знать эрудитам, но совершенно необязательно — практикам, которые работают с конкретным материалом и не располагают временем, чтобы отвлекаться на всякие мелочи. Здесь, конечно, большую роль играет и языковой барьер: западные и китайские археологи обычно не владеют русским языком и вынуждены довольствоваться небольшим числом порой безнадежно устаревших публикаций, вроде сборника лекций С.В. Киселева, переведенного на китайский язык еще в 50-е гг. XX в. С публикациями работ китайских археологов на русском языке дело обстоит еще хуже, и даже серьезные исследователи порой работают лишь с переводными публикациями на популярных интернет-сайтах, испытывая обоснованное недоверие к качеству таких публикаций.

Основная тема нашей поездки — памятники бронзового и железного веков (ок. III-I тыс. до н.э.). Однако всю работу по планированию выполнил человек, изначальный интерес которого к региону связан с куда более ранним периодом. Речь идет о Питере Хоммеле, который сейчас работает на постдоке в оксфордском Институте археологии а свою диссертацию в Шеффилдском университете писал на тему палеолитической (древний каменный век) керамики Южной Сибири. Для тех, кто в университете посещал вводные курсы по археологии, созданные на основе добротных советских учебников 80-х гг., “палеолитическая керамика Южной Сибири” звучит как абсурдный розыгрыш: ведь известно, что древнейшая керамика появляется не в палеолите, а лишь в неолите, и не в Сибири, а в Леванте. Но со времен составления этих учебников утекло много воды, и находки древней керамики с возрастом более 10000 лет в Китае и Японии сегодня уже не вызывают удивления. В Китае и в Японии — но не в Сибири, от которой никак не ожидают мирового первенства в освоении технологий в эпоху палеолита. Питер свободно читает и говорит по-русски, и именно он выбирал маршрут, заказывал места в гостиницах, договаривался с водителями и, в целом, делал всю ту работу, которая тем незаметнее для других, чем лучше бывает сделана.

Этому черепку -- 12 тыс. лет
Этому черепку 12 тыс. лет. Из материалов раскопок Е. Инешина, Иркутск

Минск

Основная часть нашей экспедиции была запланирована на 14-30 августа, но 10-13 августа мы провели небольшую предварительную экспедицию по Казахстану — только в составе британской группы. Нас было шестеро. Помимо Джессики и Питера, среди ее участников были Марк Поллард, занимающийся естественно-научными методами в археологии: от радиоуглеродных датировок до палеоклиматических реконструкций, и Кристофер Госден, который в настоящее время работает с европейским кельтским искусством и очень интересуется вопросами идентичности в привязке к археологическому контексту. Наконец, с нами был Мэй Цзяньцзюнь 梅建軍, который сейчас возглавляет Нидемовский исследовательский институт в Кэмбридже, ведущий центр по истории науки в Китае, известный своим монументальным и бесконечным сериалом Science and Civilisation in China.

Наше пребывание в Минске ограничилось несколькими часами в аэропорту по пути в Казахстан, и Минск можно было бы вообще не упоминать, если бы не ошеломляющее впечатление, которое на британцев произвел белорусский ландшафт, абсолютно плоский и по всем сторонам упирающийся в горизонт. Если для нас безграничное поле — привычная с детства картина, то для западных европейцев здесь начинается незнакомый мир больших дистанций и бесконечных равнинных пространств. Наше краткое пребывание в минском аэропорту чем-то напоминало прогулку по сонному царству: когда мы пересаживались на рейс до Астаны, никого кроме нас в коридорах не было, и даже на стойках, где проверяют документы и досматривают багаж, было пусто. Мы стояли в растерянности, пока откуда-то не появилась сотрудница аэропорта и не позвала коллег. Наконец наши документы и багаж проверили, а потом проводили по пустым коридорам до зала ожидания.

В самолете запомнилась еда от “Белавиа”: булочка, несколько кусков нарезанного мяса, соленые огурцы и вафля на десерт. За исключением вафель, вся еда была упакована в прозрачную полиэтиленовую упаковку без каких-либо намеков на дизайн. Примерно так мы и воспринимаем Беларусь: простая здоровая еда и ничего лишнего. Забавно лишь, как последовательно они этому стереотипу следуют.

Астана: город, который ни на что не похож

Прибыли в Астану уже глубоко за полночь. Аэропорт здесь существенно более оживленный, чем в Минске, но больше всего поразил сам город, к которому мы проезжали по совершенно пустым проспектам, под самую завязку залитым светом фонарей. Чистые новые улицы, и по обеим сторонам этих улиц — бесконечные ряды многоэтажных строящихся зданий с темными окнами. В какой-то момент проехали мимо триумфальной арки, воздвигнутой по случаю того, что Назарбаеву захотелось триумфальную арку. Размер стройки в Астане поражает, и трудно поверить, что в начале XXI в. кто-то еще может вот так взять и построить большую столицу, наполнив ее высотными зданиями, засадив деревьями (все деревья в центральной Астане — саженцы, пока не дающие тени) и заселив людьми. Но у Назарбаева, кажется, получается.

Under construction
Столица under construction

С утра город наполнился людьми и утратил часть своей фантастичности. Здесь мало русских, а из казахов много молодежи. По облику новые районы Астаны не имеют ничего общего с советской застройкой, но при этом выгодно отличаются от виденных мной китайских урбанистических новоделов: здесь больше последовательности и вкуса вкуса, хотя некоторые из административных зданий могли бы запросто сойти, скажем, за коробку уездного управления полиции в Китае. Попав в центр Астаны с ее роскошной белоснежной соборной мечетью, внушительным знанием Национального музея и даже смешной пирамидой Дворца мира и согласия, усматриваешь во всем этом чей-то личный хозяйский план: как будто кто-то любовно обставляет выстроенный по собственным эскизам загородный особняк.

Новая застройка Астаны
Новая застройка Астаны

Утром пили кофе с послом Великобритании, энергичной женщиной по имени Кэролин Браун. Ей явно не приходится скучать, и она много говорила о работе по поддержке британского бизнеса и содействии в организации проектов, связанных с изучением английского языка. Джессику содержание этой встречи немного обеспокоило: имея дело с Китаем в Центральной Азии, официальная Британия мало понимает, с кем имеет дело, воспринимая его как нейтрального прагматичного партнера. В итоге маленький Казахстан могут съесть с потрохами, и будет жалко.

“Назарбаев Университет”: создаем академический центр мирового уровня с нуля

Хозяйское отношение Назарбаева к своим владением прослеживается не только в городской застройке. Из всех его “отеческих” проектов, возможно, интереснее всего университет, названный его именем. Можно было бы ожидать, что “Назарбаев Университет” быстро превратится в ведущий мировой центр по написанию хвалебных гимнов в честь отца нации, но в реальности он выгодно не соответствует своему сатрапскому названию. Мы ужинали в компании западных коллег, работающих в “Назарбаев университете”, и было очень любопытно узнать, что они думают: действительно ли это конкурентоспособный международный университет или же очередной “модернизационный” проект по отмывке большого объема денег с сомнительным выхлопом.

Соборная мечеть
Соборная мечеть

Если судить по нашей беседе, похоже, что “Назарбаев” действительно превращается в конкурентоспособный международный университет. Студентов сюда набирают по разным основаниям, включая результаты британских и американских (SAT) экзаменов для выпускников старших классов. Среди учеников большая часть — учащиеся турецких школ, сеть которых создана в Казахстане за счет правительства Турции. К моменту выпуска учащиеся этих школ обладают, в среднем, наиболее высоким уровнем академической подготовки для поступления в хорошие вузы. В то же время, обучение там ведется не без известной доли идеологической проработки. На мой вопрос, удается ли ребятам прочистить мозги к моменту выпуска из “Назарбаев Университета”, мои собеседники ответили, что удается, хотя и с шероховатостями. Преподавание в университете ведется только на английском (за исключением казахского языка и литературы). Студентами наши собеседники в целом довольны. Минимальный уровень английского при поступлении — 7 или 6 баллов по экзамену IELTS, на момент выпуска средний балл составляет 7.5 (хотя некоторые набирают и по 9.0, т.е. максимум). Университет совсем еще молодой, и в этом году состоялся первый выпуск. Если судить по результатам выпуска, то университет со своей задачей справляется неплохо: выпускники без особых проблем устраиваются на программы магистратуры в престижных американских и британских вузах. Однако оправдает ли эта система все вложенные в нее деньги, сумеет ли “Назарбаев Университет” стать связующим звеном между казахской и мировой академической средой или же просто превратится в центр экспорта талантливой молодежи, будет понятно лет через двадцать — пока остается лишь доверять пророческому видению президента Назарбаева.

Любопытно, что в какой-то момент на “Назарбаев Университет” вышел Ханбань и предложил организовать институт Конфуция с условием, что денег дадут только на три года вперед (в отличие от среднестатистического украинского или российского университета, спонсорство в “Назарбаев Университете” может влететь в копеечку), но при этом принимают участие в планировании учебной программы. “Назарбаев Университет”, естественно, отказался. Тем не менее, к ним уже начинают поступать студенты из Китая. Иностранные ученые здесь получают очень неплохие деньги (мне называли сумму 60 тыс. долл), причем специалисты, которых нашли на международном рынке труда, получают больше, чем сотрудники, найденные в Казахстане. В свою очередь, все вместе они получают в разы больше, чем преподаватели в обычных университетах, находящихся в подчинении Министерства образования (“Назарбаев Университет” министерству не подчиняется и существует по специально принятому закону).

Многие критикуют проект, замечая, что за те же деньги можно было бы существенно поднять уровень существующих университетов. И правда, денег действительно уходит много, поэтому второй такой университет открывать планов нет — хочется, чтобы “Назарбаев Университет” каким-то образом стал центром притяжения для других вузов, и чтобы они стали подтягиваться, ориентируясь на его положительный пример.

Несмотря на название, вмешательства в академическую жизнь со стороны хозяев мои собеседники не заметили. Основные решения по финансированию принимают коллегиальные органы, где половина членов — иностранцы. Характерно, что во главе структуры стоит японец Шиего Катсу, что очень здорово, поскольку назначение японца во главе университета позволяет избежать обвинений в повальной вестернизации и при этом слегка подчеркнуть азиатскую идентичность. Кстати, высшая школа государственной политики создана совместно с Lee Kuan Yew School of Public Policy Национального университета Сингапура, хотя ее будни, как можно судить, не обходятся без скандалов.

Национальный музей в Астане

В столице Казахстана наибольший интерес для нас представляли коллекции Национального музея. Здание выстроено с большим размахом, и на поддержание текущей работы музея, в котором работают 600 человек штатных сотрудников, денег, судя по всему, тоже не жалеют. Встречу нам устроили на самом высшем уровне: присутствовало начальство музея и даже заместитель министра обороны Казахстана, который неожиданно заинтересовался нами в связи с проектом по созданию военно-исторического музея в Казахстане. Одна из интересных мыслей, прозвучавших на встрече: за последние 7000 лет казахи сохранили 1/3 физико-антропологических черт, если судить по костным останкам. Очень красноречивый пример для тех, кто не верит, что археология и политика — смежные дисциплины. Вообще, уж насколько Казахстан большая, богатая и не обделенная историей страна, но и здесь современная национальная символика не обходится без археологического материала: реконструированный облик раскопанного в 1969 “Золотого человека” (IV-III вв. до н.э.; здесь и далее даты приводятся по каталогу Национального музея республики Казахстан) воспроизведен в виде монументальной скульптуры (Монумент независимости) в Алматах и помещен на купюру 5000 тенге. С подобными переплетениями археологии и националистической политики мы впоследствии неоднократно сталкивались и в Сибири.

Прием в Национальном музее
Прием в Национальном музее
Реконструкция одеяния из кургана Байгетобе (VIII-VII вв. до н.э.)
Реконструкция одеяния из кургана Байгетобе (VIII-VII вв. до н.э.)

Основная гордость музея — золото, а точнее, многочисленные и чрезвычайно богатые золотые нашивки на одеяниях вождей, обнаруженные при раскопках курганов VIII-III вв. до н.э. Разумеется, ткань, на которую нашивалось это золото, давно истлела, но по расположению золотых фрагментов при раскопках удается реконструировать внешний вид одеяния: количество золотых нашивок при этом столь велико, что порой они покрывают собой всю поверхность одежды. Раскопанный в Иссыкском кургане “Золотой человек” — самая ранняя находка, и именно по этой причине он наиболее прочто вошел в современный национальный миф. Однако с Иссыкского кургана все только началось: в 1999 г. был изучен курган Аралтобе (III-II вв. до н.э.), в начале 2000-х гг. — группа курганов Шиликты, а совсем недавно в 2009-2010 гг. — курган Талды-2. Таким образом, сегодня в Национальном музее можно увидеть целую коллекцию одеяний “золотых людей” (оригиналы украшений хранятся в сейфе, а посетителям доступны лишь качественно выполненные копии), и в будущем их число, вероятно, будет увеличиваться.

Старая столица и Государственный музей

Алматы — город, почти во всем непохожий на Астану. Подъезжая к центру из аэропорта, пробиваешься через длинные кварталы одноэтажных частных домов, составляющих здешний “частный сектор”. Так может выглядеть любой южный город на постсоветском пространстве, и немного странно думать, что находишься буквально в двух шагах от китайской границы.

Если в Астане практически во всем чувствуется незримое хозяйское участие, то в Алматах настолько же сильно ощущается его отсутствие. Город оставлен самому себе, возиться с ним у президента-визионера как будто нет желания, и здесь сложилась своеобразная атмосфера самодостаточной и неискоренимой провинциальности. Помимо двух-трех небоскребов, воздвигнутых для приличия в самом центре города, в остальном здесь сохраняется в неизменном виде советская застройка. В магазине “Академкнига” большой выбор эзотерической литературы московских издательств, и единственная в магазине книга по тюркской истории тоже издана в Москве. Радует только, что многие улицы, памятники и мемориальные надписи носят имя поэта Абая Кунанбаева, что вносит немного краски в серость советских топонимов.

Разница между Алматами и Астаной ощутилась наиболее остро в алматинском Государственном музее: его название почти полностью совпадает с названием нового музея в Астане, но различие между словами “национальный” и “государственный” неслучайно. Экспозиция здесь в целом сформирована еще в позднесоветское время. Если в Астане нас встретили на высшем уровне и, проведя с экскурсией, оставили фотографировать вволю, то здесь, приобретя в кассе специальный билет с правом фотографирования, мы в скором времени обнаружили, что это право распространяется лишь на главный музейный холл, в котором вообще ничего нет. Гардероб не работал. В основных тускло освещенных экспозиционных залах сидели смотрители, работа которых заключалась в том, чтобы время от времени кричать участникам нашей группы пронзительное “No photos!” Что ужасно, кажется, они привыкли к этой кошмарной работе, находя в ней смысл и чуть ли не удовольствие. Некоторые из участников нашей группы быстро поняли правила игры и рассредоточились по залу таким образом, чтобы можно было делать фотографии, не находясь в поле зрения у музейных смотрителей. После завершения осмотра вышли в основной зал (где можно фотографировать), и Джессика поинтересовалась, можно ли приобрести одну из книг, выставленных на витрине, расположенной в этом зале. Я обратился с этим вопросом к кассирше. Она ответила, что эти книги вышли из печати и в продаже их нет. На вопрос, можно ли просто открыть витрину и просто пролистать книги, ответила, что у нее ключей нет. А когда я спросил, нет ли человека, к которому можно было бы обратиться с просьбой открыть витрину, ответила, что такого человека не существует. На этом и закончилось наше посещение Государственного музея.

От музея “Золотого человека” до “Каз-Вегаса”

В Иссыкском музее, рядом с местом, где был обнаружен “Золотой человек” мы встретились с самым колоритным археологом за всю поездку, Бекмуханбетом Нурмуханбетовым. Здесь его зовут Бекен-ата, и он принимал участие в исторических раскопках 1969 г. Было очень любопытно наблюдать, как он в манере классического восточного радушия обращался по-русски к нашему Питеру.

Беседа Бекен-аты и Питера
Беседа Бекен-аты и Питера
Беседа Бекен-аты и Питера
Беседа Бекен-аты и Питера

Вторым пунктом программы было посещение группы наскальных надписей Тамгалы-тас на берегу реки Или. Говорят, до строительства Капшагайского водохранилища река была судоходной и отсюда сплавлялись на лодках из самого Китая. Место очень красивое, и последнее время оно пользуется заслуженной популярностью среди туристов.

Один из современных курьезов на полпути между Алматы и Тамгалы-тас — город Капчагай, флагман игорной индустрии Казахстана, который наши знакомые из “Назарбаев Университета” именуют “Каз-Вегасом”. Особенно западных коллег забавляют старые советские промышленные ангары, выкупленные под казино и наполовину переоблицованные под нужды индустрии развлечений, а наполовину оставленные в своем первоначальном заброшенно-индустриальном облике.

Типичный вид Каз-Вегаса
Типичный вид Каз-Вегаса

Покидая Алматы

Пока мы ехали в аэропорт, таксист поставил музыку из личной подборки, которая состояла из старой советской и эстрады, современных российских исполнителей и Джо Дассена. Слышать в такси Джо Дассена — это совсем не то, чего британцы ожидают, отправляясь на границу с Китаем, и это производит сильное впечатление.

Кстати, водитель рассказал интересную историю. Мол, был у них семейный дом на холме, а огород и проходящая мимо улица располагались внизу. И как-то они решили копать землю под погреб. Копали-копали, и напоролись на человеческий скелет, увешанный металлическими обручами. Как выяснилось, холм, на котором был построен их дом, представлял собой древний курган. Дед водителя приказал все закапывать обратно, т.к. тревожить могилу грешно. Впоследствии брат еще обнаружил еще два погребения по различным углам кургана, которые тоже не стали трогать. А потом они переехали, и теперь там, скорее всего, никто не живет.

Девяносто седьмой день

В Ухани Ухане городе Ухань (попробую писать так, пока не выясню, наконец, как правильно склонять) недавно были первые заморозки. Зеленая клеверная масса на одном из повстречавшихся газонов чуть-чуть тронулась черно-серым. Встречаются пальмы, очень много платанов, листья которых не так давно перестали быть зелеными и еще держатся на ветках.

16 декабря по-уханьски

На вокзале позавтракал парой пирожков на пару с соевым молоком и купил пиратский даблминт: в отличие от настоящего, он был завернут в неаккуратно отцентрированную бумажку, разваливался во рту на мелкие куски и создавал жуткий приторный аромат, почувствова котороый я выбросил всю купленную упаковку в мусорный брак напротив того места, где его купил.

Невдалеке от вокзала расположен городской музей — громадное здание пирамидальной формы (кажется, в Китае это самая популярная форма для масштабных музеев). Что расположено внутри — так и осталось загадкой. Беда в том, что открывался городской музей в 10 часов, а поезд мой прибыл с самого раннего утра. Бродить в окрестностях вокзала и лишать себя удовольствия пораньше увидеть Янцзы я не мог.

По утрам стоит довольно сильный туман и смог, хотя ближе к полудню и становится чуть яснее. Здания в Ханькоу (раньше — отдельный город, теперь — историческая часть города) с учанской (еще одна часть, куда я и прибыл) стороны видны лишь в общих чертах: без цветов и деталей. Добираясь до парома, познакомился с уханьскими улицами: изогнутыми, неряшливыми, с маленькими магазинчиками, вывешенным над дорогами на веревках бельем, рыбой и овощами.

Главная историческая достопримечательность города — пагода желтого журавля, расположенная на гребне немного поднимающегося над городом холма. В парке у пагоды растут коричные деревья, и желающие убедиться в том, что они по-настоящему коричные, могут отщепить кусочек из углубления, проделанного другими любопытными (кора на поверхности не имеет аромата). Собственно, пагода — новодел, но как и большинство других китайских пагод, эта хранит свой дух и имя, переживая множество перестроек-реинкарнаций. Любопытно, что в каждом новом исполнении пагода постоянно росла и увеличивала число этажей. Сейчас их пять, и если режиму КНР суждено когда-либо прекратиться, надо понимать, сменивший его режим добавит Пагоде желтого журавля еще этаж или два.

Паром через Янцзы стоит 1 юань. Для того, чтобы сесть на паром, нужно купить билет в билетной кассе, пройти два шага, вручить билет контролеру и далее уже спокойно спускаться вниз шагов на 100 к месту, где пассажиры за оградой ожидают приплыва парома. То, что на обслуживание моего скромного юаня потребовалось целых два рабочих места, где-нибудь в другой стране показалось бы удивительным. Здесь — привычным.

Место впадения Ханьшуя в Янцзы

Рядом с нашим паромом по мутно-зеленой воде Янцзы плыли здоровенные баржи и маленькие рыбацкие лодки. Изредка попадались хилого вида водоросли. Сам факт наличия рыбацких лодок (а значит — и рыбы в воде) обнадеживает, но в целом Янцзы не так чиста, какой бы ее хотелось видеть.

На Ханькоуской стороне, там, где раньше располагалась русская концессия, есть русская церковь, заботливо отреставрированная китайцами, кажется, под ночной клуб — проверить не удалось, т.к. улица, на которой она расположена, закрыта с обеих сторон на восстановление (это нормально — все большие китайские города, не исключая Пекина, временами напоминают большие стройки).

Бродя по улицам, дошел до ворот Ци И мэнь (что-то вроде “Ворот усиления чувства долга”). Не стоило через них проходить: со стороны улицы они выглядят живописно и неплохо подновлены, но если пройти насквозь, то выходишь в кусты. Очень символично, конечно.

Но самое симпатичное в Ухани — университет. Кампус, выстроенный еще в гоминьдановские времена, солидный вид которого у меня лично ассоциируется со словом “дореволюционный” — видимо, оно применимо не только к нашим реалиям. Венец кампуса — холм со старой библиотекой; сейчас это помещение для самостоятельной подготовки студентов. От вершины холма к подножию с одной стороны спускается здание со студенческими общежитиями, чрезвычайно удачно вписанное в рельеф и благодаря этому совместившее европейскую кирпичную многоэтажность с китайскими внутренними дворами-галереями. А весной здесь цветет сакура, специально привезенная в те старые времена из Японии.

Уханьский университет. Внутри старой библиотеки

Собственно, знакомил меня с университетом китаец, студент первого курса тутошнего факультета правоведения (самого престижного, но работу все равно найти нелегко). Говорили по-английски, потом перешли на китайский. Славный общительный малый из Чунцина, подаривший мне местный журнал, показавший место, где хорошо готовят местную “сухую лапшу” (мне кажется, это игра слов, т.к. “сухое” ощущение создается за счет печеночного соуса, а “печень” по-китайски звучит точно так же, как и “сухость”) и где-то во время этой прогулки потерявший рукавицу. Активист по натуре, немного страдающий из-за того, сколь мало современные китайцы дорожать своим древним конфуцианско-даосским наследием. Такие люди симпатичны во всех странах — в России бы он ратовал за возвращение к культурным истокам и рост уважения к классической русской культуре. Если бы не стал скинхедом, конечно.

Двадцать пятый день

Подул северный ветер, и воздух сильно очистился. Весь день было голубое небо без облаков, исчез смог и было хорошо видно горы в окрестностях Лояна.

В Лояне на протяжении последних лет интенсивно раскапывают захоронения и дворцы восточночжоуских ванов. В одном захоронении выкопали колесницу на шесть лошадей, принадлежащую вану, и в честь нее открыли подземный музей на центральной площади. Музей скромный (подлинных объектов не так много), но познавательный: есть карты западно- и восточночжоуских памятников на территории Лояна и в его окрестностях, хронологические таблицы, точные обозначения того, где, когда и что было выкопано. Ванские дворцы и гробницы имеют очень нехитрые обозначения: захоронение на территории такой-то городской школы или дворец на территории такой-то городской больницы. Поскольку археологический материал все прибывает, а обрабатывать его не успевают, то большая часть выкопанных могил пока не атрибутирована: неизвестно, какие из них принедлежат каким именно из восточночжоуских ванов.

* * *

На набережной реки Лохэ разбит парк, который настолько напоминал парки в наших приморских санаториях, что было немного странно осознавать, что мы находились в самом центре континентального Китая.

* * *

На два часа дня у нас были билеты без места на поезд до Чжэнчжоу. Как оказалось, поезд ехал из Урумчи на восток провинции Хэнань, и по пути успел забиться раза в два выше нормативной вместимости. Те, кто стоял ближе всего к дверям вагона, умудрялись в него пробираться, но они проходили не в основную часть вагона, а в тамбуры, причем количество прошедших туда было так велико, как будто они заходили не в узкий и короткий проход между вагонами, а в отдельный вагон.

Видимо, не на всех станциях от Урумчи (самый запад страны) до Лояна наличие билетов проверяют настолько же тщательно, как в Пекине, где пройти на платформу без билета действительно проблематично. Билеты без места тоже продают до исчерпания определенного лимита, и когда люди входят и выходят из вагонов через окна, это означает, что значительная часть пассажиров этого вагона просто не имеет билетов. Но пытаться в этой ситуации отлавливать и высаживать зайцев было бы полным безумием.

Мы смотрели на это снаружи. Один из железнодорожных служащих подошел ко мне, извинился и порекомендовал ехать на автобусе. Мы почти приняли его предложение и уже поднимались по лестнице, когда к нам подошел другой человек в форме и предложил пересесть в купейный вагон (класса “жесткие места для лежания”) с доплатой. Поначалу мы думали, что “договорились с проводником” примерно так, как это делается в России, но через некоторое время к нам подошел человек в форме с кассовым аппаратом, принял деньги и распечатал билеты того же образца, что и те, которые мы купили на вокзале.

Вагон был заполнен лишь наполовину, чист и прохладен. Из окна раскрывались виды небогатой Хэнани, желтая глина которой была распахана до последнего клочка, пригодного к обработке. Часто на глинистой вершине скалы бывают обустроены терассы, а в их нижней части ютятся дома, представляющие собой скромные фасады из современных материалов, примыкающие к скалам и, видимо, использующие выдолбленные в них пещеры в качестве части жилища. Впрочем, часть жилищ иногда обустраивается и непосредственно в скалах.

Можно было бы подумать, что вы попали на окраину современного Китая, еще сохранившего традиционный быт, но в каком-нибудь километре от этих лачуг выстроена промышленная зона, чистая, сверкающая свежей краской и столь хорошо согласующаяся со стереотипным представлением о бурно развивающемся промышленном Китае. Проехали полкилометра — и снова плоские поля, среди которых стоят обточенные со всех сторон, возвышающиеся над полем без какого-либо подступа, острова-скалы.

Двадцать второй день

Чжэнчжоу — город совершенно не официальный и не глянцевый, хотя достаточно большой и деловой. Здесь за целый день можно не повстречать ни одного иностранца, хотя при этом желающих сказать вам дружелюбное Hello! будет вы повстречаете гораздо меньше, чем в мелких городах этой же провинции. Как и везде в Китае, здесь много торгуют, кроме собственно автомобилей здесь много экзотического вида потрепанных трехколесных мотоциклов, которых нет в Пекине. Здесь мало деревьев и много пыли.

Один из видов транспорта провинциального Китая

Центр города — современной конструкции пагода 7 февраля (в память пострадавших в этот день в 1923 году во время забастовки рабочих железной дороги Пекин-Ханькоу), на вершине которой во время нашего пребывания красовалась надпись: “Да здравствует коммунистическая партия Китая!” Вокруг этой пагоды расположен центральный торговый район города с ресторанами и сомнительными бутиками: когда магазин какого-нибудь исконно-китайского брэнда спортивной одежды соседствует с магазином часов Rolex, закрадываются сомнения в отношении того, насколько этот Rolex настоящий.

Пагода 7 февраля в центре Чжэнчжоу

* * *

Основной объект для посещения в Чжэнчжоу по плану путешествия — центральный музей провинции Хэнань. Заплатили женщине-таксисту сумму, которую она назвала — на обратном пути выяснилось, что переплатили ей в два раза.

Добравшись до музея, который еще не открылся, обнаружили очередь длиной в 300-400 метров. Стоять в ней явно не входило в наши планы, поэтому подошли к сотруднику музея, стоявшему на воротах и попросили помочь. Сотрудник музея исчез на три минуы, затем появился с тремя билетами, отказавшись брать деньги. С этими билетами нас пустили без очереди.

Музей провинции Хэнань

Чжэнчжоуский музей очень содержателен, что неудивительно, учитывая обилие археологических памятников на территории провинции (на территории Хэнани находились как протокитайские царства на севере, так и часть земель инокультурного царства Чу на юге). Подписи к экспонатам в музее немножко смущают: можно узнать, на территории какого уезда был выкопан тот или иной объект, датировки даны с точностью в два-три столетия (периоды Чуньцю или Чжаньго), почему-то не указывается, из какого именно древнего царства происходит тот или иной объект — а ведь все это было бы крайне интересно.

Кроме чжоуской бронзы (ее мы смотрели на специальной временной выставке, под незатейливым названием “Истоки китайской цивилизации”) в музее есть интересная коллекция бронзы чуской с юга провинции, а также масса экспонатов, касающихся древней и срендевековой (до Тан включительно) истории. Есть цинский фарфор, живопись и каллиграфия, но эта часть музея не показалась мне особенно впечатляющей, возможно, потому что устал.

* * *

В Лояне улицы шире, чем в Чжэнчжоу, поэтому кроме дорог находится место деревьям, и людей на улицах меньше. Попадаются христианские храмы (европейской архитектуры) и длинные шпили с полумесяцами, которые никогда, впрочем, не стоят над отдельными минаретами. а скорее над зданиями, явно совмещающими в себе несколько функций. Над ресторанчиками, где продают блюда из говядины и баранины, висят зеленые вывески с белыми надписями, часто арабской вязью (но ее роль здесь, предполагаю, чисто декоративная).

* * *

В буддистском монастыре Баймасы, древнейшем в Китае, обратило на себя здание наиболее ветхой наружности. Это была хранительница магического оружия, в которой складываются дары от официальных лиц стран буддистского ареала: Японии, стран Юго-Восточной Азии и др. Примечательно было то, что это здание было воздвигнуто лишь в 90-е годы XX в., и уже настолько состарилось. Учитывая то, что все остальные здания выглядели гораздо лучше, можно предположить, что древние сооружения сохраняются гораздо лучше новых. Версию о том, что все храмы в Баймасы были капитально (по-китайски — под корень) отремонтированы на протяжении последних пяти лет я отсекаю как провокационную.

Когда мы пришли в монастырь в 6 часов вечера, там было полно народа, когда уходили в 8 — пришлось в темноте и одиночестве искать незапертую на ночь дверь. Когда искали выход, нам повстречался немолодой заикающийся монах с сильным акцентом (кажется, даже не китайским). “Ах, вы потерялись!” — сказал он и засмеялся. Учитывая то, что ничего другого в его речи я разобрать не мог, этот дружеский смех воспринимался весьма зловеще. Потом монах взял меня за руку и прошел вместе несколько шагов. Потом отпустил и мы разошлись, поскольку не могли быть друг другу полезны. Выход нашли с помощью другого монаха, умевшего говорить по-китайски.

* * *

На этот раз нам удалось добраться до душа: в гостинице, где мы остановились, он был общий на этаже и потому рабочий. Но телевизор не хотел включаться, хотя нам и не было большого дела до телевизора.

Двадцать первый день

Сегодня утром приехали в Аньян, первый город на маршруте нашего путешествия по провинции Хэнань. Скучная историческая справка: Хэнань — область в центре Китая, в которой была расположена большая часть древнекитайских государств периодов Чуньцю (VIII-V вв. до н.э.) и Чжаньго (V-III вв.). К тому же, это провинция, вплотную примыкающая к Хэбэю — провинции, которая окружает Пекин. Таким образом, Хэнань, с одной стороны, близка и удобна, с другой — полна интересных вещей. Потому и выбрали.

Возможности путешествовать на стажировке в Китае могут осуществляться на двух основаниях. Первая — банальный прогул. В Пекинском университете к этому относятся с пониманием, но не приветствуют. Но дело не только в нарушении дисциплины — занятия здесь действительно приятные, и пока что они нам не надоели в той степени, чтобы возникло желание их пропускать.

Второе основание — большие праздники. Собственно, это наш случай: 1 октября — день провозглашения Китайской народной республики, и с этого года выходные в честь этого праздника растянули аж на пять дней (1-5 октября). Очень неплохая возможность выбраться за пределы Пекина.

* * *

Купили билеты в вагон с жесткими сидячими местами — большинство иностранцев обязательно испытывают этот вид транспорта, чтобы затем от него навсегда отказаться. Мы сидели, вокруг нас стояли пассажиры с билетами без места: пожилые китайцы, девушки студенческого возраста (одна спала, склонившись на спинку моего кресла), другие три болтали и играли в карты, причем одна из них, заметив, что на моем сиденьи есть пара сантиметров свободного места, не слишком церемонясь, присоседилась. Я освободил ей чуть больше места, и так мы и проехали: она играла в карты с подругами, а я пытался спать, вопреки шуму, свету и ощущению новизны.

Напротив сидел старик, который вытянул из корзинки на стенке вагона бесплатную газету железнодорожной тематики. В какой-то момент ему стало интересно, что я в ней могу понять — я ответил, что могу прочитать около 80% иероглифов. Из  желания продолжить диалог и одновременно от нечего делать решил продемонстрировать это свое умение — начал читать заголовки вслух. Видимо, это было уже немного интереснее, чем просто увидеть иностранца в вагоне: надо мной склонился еще один китаец и принялся усердно поправлять меня в местах ошибок и подсказывать те иероглифы, которых я не знал — при этом никто не улыбался и не шутил, как будто мы занимались по-настоящему серьезным делом.

Англичане, ехавшие в нашем вагоне в Хунань (т.е. еще дальше на юг), сначала пели веселые песни, затем немножко притихли, но спать и не думали: каждые полчаса кто-то из них вставал и отправлялся в тамбур покурить, поднимая при этом всех безместных китайцев, рассевшихся в коридоре. Поскольку одна из безместных китаянок сидела рядом со мной, то каждые полчаса она подскакивала и садилась обратно, кажется, не сильно стараясь меня не разбудить. Ничего не имею против девушки — она была до изящества естественна.

Девушки эти были из Хэбэя, то есть из мест, довольно близко примыкающих к Пекину. Забавно: несмотря на то, что они не смолкали ни на минуту, я не могу понять ни слова в их речи — по настоящему ни слова: ни предлога, ни указательных местоимений, которые в других ситуациях помогают в течение нескольких секунд понять, что с тобой говорят именно по-китайски.

* * *

Приехали в Аньян в 4 утра, когда на улицах не было никого, кроме дворников и назойливых таксистов. Времени была уйма, поэтому обошли центр города, торговые павильоны (естетственно, закрытые в это время, но по количеству мусора, еще не убранного дворниками, можно было определить их явную популярность в дневное время).

На небе были звезды, которые в таком количестве в Пекине нельзя было заметить даже в ясные погодистые дни во время олимпиады (когда действовали специальные нормативы выбросов).

Постепенно светлело, на улицах стали появляться местные (преимущественно среднего и пожилого возраста), которые занимались обыкновенной и китайской традиционной гимнастикой. Обычно они собирались группами, более-менее однородными по возрасту. По полу явно преобладали женщины.

Утренняя гимнастика

Пошли до рынка, где с трехколесных велосипедов продавали овощи, фрукты, одежду и всякую всячину. Один мужчина в больших черных очках, сидя на земле, играл на традиционном китайском инструменте. Я подумал, что так зарабатывают китайские слепые, и хотел его сфотографировать. Мужчина в черных очках замахал руками в знак того, что фотографировать нельзя. Я не стал. Зато сфотографировал юношу, с удовольствием потребляющего какие-то сладости с рынка.

В некотором расстоянии от рынка люди среднего возраста играли в бадминтон, кто-то занимался с гирями, дети катались на качелях, двое мужчин развлекались с длинными кнутами, удары которых производили звуки, похожие на выстрел.

Двое пожилых людей на набережной играли на традиционных инструментах неевропейскую музыку. Мы подошли к ним, ответили, откуда приехали — и тут же выслушали специально для нас исполненную композицию.

Специально для нас

Когда музыка закончилась, нас обступили со всех стороны взрослые и дети. Одна мама советовала застенчивому сыну абитуриентского возраста подойти и спросить что-нибудь по-английски. Сын подошел и спросил, но получив ответ на вопрос, стушевался.

Все это время мы потихоньку двигались в сторону музея Иньских руин, организованного на месте расположения столицы первого древнекитайского государства Шан-Инь (XIV-XI вв. до н.э.). Карты не было, поэтому спрашивали у прохожих. Первым спросили у таксиста — таксист нас отправлял до ближайшего перекрестка, и каждый раз подъезжал вслед за нами. В конечном счете, он привел нас туда, где мы с ним впервые встретились. Нам надоело и мы пошли по инструкциям других людей. Двигаться было тяжело, поскольку почти каждый китаец отправлял нас в каком-то новом направлении. Но в конечном счете все-таки удалось добраться до места, где слово “Иньские руины” уже не вызывало удивления. Дорога была не простой и не сложной. Мы не спешили, и я вполне был согласен на то, чтобы лишних два раза заблудиться, но когда мы в очередной раз повернули не в ту сторону, нас заметила женщина (на вид лет 40), у которой мы спрашивали дорогу пару минут назад. Она подбежала к нам, показала верную дорогу, но не успокоившись на этом, решила сопроводить нас до самого музея. Как оказалось, это было еще минут пятнадцать ходьбы.

По дороге заметили инжир. Не думал, что он растет в Китае, и не думал, что он выживает на севере Хэнани.

Музей интересен. На входе вас встречает огромный бронзовый сосуд (муляж), на фоне которого можно сфотографироваться. Чуть дальше идет точная копия утрамбованной земли от фундамента иньского городища.

Точная копия земли с иньского городища.

Есть музей с муляжами колесниц, есть гробница Фу Хао, жены одного из правителей государства Шан, которая, судя по дошедшим до нас надписям на костях, непосредственно участвовала в военных походах. Китайцы даже воздвигли памятник в ее честь. Почему-то в моей памяти этот памятник вызвал несколько сюжетов из далекой старины, но ни один из них не был связан с шанским государством или вообще с Китаем.

Похоже на кого угодно, но не на жену шанского вана

Тщательность изготовления экспонатов, выставленных в гробнице Фу Хао, превыше похвал, а учитывая то, что нигде под экспонатами не подписывается, что они муляжи, первые двадцать минут я действительно думал, что рассматриваю шанскую бронзу. К счастью, одними муляжами здесь все не ограничивается — есть на территории музейного комплекса один музей в собственном смысле этого слова, где выставлена настоящая бронза, настоящая яшма и настоящие кости.

По-моему, это красиво.

Выходя из музея, снялись для местного телевидения. Сказали несколько фраз в камеру на ломаном китайском языке о своих впечатлениях от посещения музея. Жаль, что мы сами себя не посмотрим.

У музейного комплекса есть филиал: место шанских погребений. Решили взять билет и туда — для этого нужно проехать около получаса на специальном автобусе по сельской местности. По дороге впервые повстречались с хэнаньской кукурузой. Ее сушат в лущеном виде прямо на земле, а в початках — на заборах и крышах. Вообще, забегая вперед, кукурузы в этой провинции столько, что она на самом деле кажется царицей хэнаньских полей.

После Аньяна поехали в Чжэнчжоу. За час до въезда в город нужно было проснуться, чтобы увидеть Хуанхэ. Китайцы говорят, что она слишком грязная и в ней нет ничего красивого. Наверное, они правы, но мне кажется, что водная поверхность в широченном (использую это слово, пока не увидел Янцзы) русле реки на фоне туманного неба не может не выглядеть величественно.

* * *

В Чжэнчжоу со второй попытки поселились в гостинице. В первой нас пытались определить в какой-то совсем уж кошмарный номер на шестом этаже, причем отводивший нас на осмотр человек, поднимаясь по лестнице, не переставал повторять, что высота — гарантия свежести воздуха. Номера на пятом и третьем этажах оказались не намного лучше, и мы пошли в другую гостиницу. Там было все хорошо, но в душевой не работал душ.

Девятый день

На территории университетского кампуса есть музей Саклера, названный в честь американского филантропа (психиатра по специальности), коллекции которого легли в основу четырех галерей в США, одной в Пекине и одной в Лондоне. Очень приятно было живьем увидем шанскую (XVI-XI вв. до н.э.) и западночжоускую (XI-VIII вв. до н.э.) бронзу и неолитическую (III-I тыс. до н.э.) керамику. Начинается музей с любопытного зала по палеолиту, где демонстрируются две находки, подтверждающие факт независимой эволюции homo sapiens в Китае непосредственно из синантропа.

* * *

Прошло первое занятие по разговорному языку. Удовольствия было чуть меньше, чем вчера, поскольку преподаватель в меньшей степени адаптировала лексику, и не все ее слова мне удавалось понять. Одна из моих одногруппниц здесь — девушка из Запорожья, для которой китайский — это хобби, а специальность — английский. Язык она проучила один год в Даляне, и теперь ходит на занятия продвинутого уровня второй группы вместе с нами, что очень здорово. Большинство человек в группе — старые знакомые, но есть и новые люди, в том числе парень из Испании (коренной испанец) и парень из США (классического вида белый американец). Забавно, что я знаю только китайское имя испанца. Но бывает еще смешнее: в группе у Кати во время занятий американец живо общается по-китайски с англичанином.

* * *

Сходили в IKEA за коробочками для складывания вещей. Никогда раньше не думал, что IKEA — дорогой магазин.