В составе британско-китайской археологической экспедиции. Алтай

В составе британско-китайской археологической экспедиции. Алтай

Относительно тихий этап нашей экспедиции закончился, когда мы приехали в Новосибирск, где к нам присоединились китайские участники экспедиции: Ли Лин 李零, Линь Мэйцунь 林梅村, У Сяохун 吳小紅, Сюй Тяньцзинь 徐天進, Чэнь Цзяньли 陳建立 и Чжан Чи 張馳. Все они представляли Пекинский университет, и лишь приехавший позже Ван Хуэй 王輝 был не из Пекина — он возглавляет Институт археологии провинции Ганьсу.

Археологи Пекинского университета
Археологи Пекинского университета

Такой состав подчеркивал широкий дисциплинарный охват экспедиции: от керамики (Чжан Чи) и металлургии (Чэнь Цзяньли) до палеографии (Ли Лин). В то же время, дружба с коллегами из Пекинского университета открывает доступ к обширным регионам Китая, где традиционно работают их экспедиции. Например, Сюй Тяньцзинь много лет ведет раскопки в Чжоуской долине (бассейн реки Вэйхэ 渭河), в колыбели западночжоуской цивилизации (XI-VIII вв. до н.э.), поэтому Пекинский университет — это ключ не только к окрестностям Пекина с обнаруженными там остатками синантропа. Но вот Внутренняя Монголия, к примеру, находится в ведении другой археологической школы (Цзилиньский университет), и для работы там придется устанавливать диалог уже с совсем другими людьми.

Некоторые из участников группы принадлежат к тому поколению, которое было воспитано в равнении на Советский Союз. В школе они изучали русский, хотя чаще в сухом остатке у них остается лишь слово “хорошо”. Ли Лин и Линь Мэйцунь пару лет назад даже побывали в Москве и Петербурге с группой студентов, а поездку по Минусинской котловине они отчасти восприними как паломничество по местам ленинской ссылки. Среди тех, кто моложе 40 лет, этот эмоциональный комплекс привязанности ко всему советскому почти не встречается, хотя базовых знаний о Советском союзе у них все равно больше, чем у людей постсоветского пространства — о Китае.

Однако Линь Мэйцунь — отнюдь не тихий ностальгирующий дедушка. Первое, что он сделал, выйдя из аэропорта, — включил портативную wifi-станцию, взятую напрокат в пекинском аэропорту, которая раздает по беспроводной связи неограниченный 3G-интернет от местных операторов. Поэтому на протяжении всей поездки китайцы оставались подключены к Weixin 微信/Wechat (самая популярная социальная сеть в Китае), чем удивляли менее привязанных к технологическим новинкам британцев, которым было достаточно периодически проверять электронную почту.

В Новосибирском Академгородке

Первый же обед по прибытии китайской группы прошел с приключениями. Дело в том, что и китайские ресторанчики, и британские придорожные пабы неплохо масштабируются, и накормить группу из 10-15 людей особой сложности обычно не составляет. С российским общепитом все сложнее: получив большой заказ, официанты и сотрудники заведения начинают бегать и суетиться, так что на них порой становится по-человечески жалко смотреть, но времени все равно уходит очень много. Так было и в первый день: на то, чтобы собраться, объяснить китайцам содержание меню, дождаться, пока заказ обслужат, а затем все съесть, ушло около двух часов, и у нас почти не осталось времени на осмотр музея Института археологии и этнографии СО РАН. Очень жаль, поскольку это, пожалуй, самый качественный из археологических музеев в РФ, а по совместительству — витрина, где выставляются последние открытия наиболее динамичной археологической группы страны (дисклеймер: летом 2013 г. я работал в экспедиции под руководством В.И. Молодина, и мое мнение об ИАЭТ СО РАН преимущественно основано на опыте взаимодействия с его командой). В этот раз из новинок больше всего поразил полированный хлоритолитовый браслет из Денисовой пещеры, извлеченный из слоя возрастом ок. 30 тыс. лет — еще раз привет старым учебникам, где нам твердили, что в эпоху палеолита технику полировки еще не изобрели! К сожалению, времени у нас было в обрез, и даже в режиме быстрой пробежки мы смогли осмотреть лишь часть залов, успев взглянуть, впрочем, на экспозицию артефактов пазырыкской культуры из знаменитых раскопок на плато Укок. Сочетание естественных условий и конструкции тамошних курганов приводило к тому, что погребения в скором времени заполнялись водой, которая к тому же замерзала, обеспечивая тем самым превосходную сохранность одежды, дерева и даже татуировок на забальзамированных телах людей, тогда как обычно археологи имеют дело только с материалом, который не поддается тлению: кости, керамика, металл, камень. Все это открывает потрясающие возможности для изучения древней художественной культуры, костюма, техник изготовления ткани и т.д., не говоря уже о географии происхождения тканей и красителей.

О колесницах и скифах

Нашими проводниками по Алтаю были Петр и Даниил Шульга, отец и сын, оба археологи, плотно работающие с китайским материалом. Во время поездки Петр интересовался у Джессики о том, какими путями в Китай пришла техника изготовления колесниц: через Синьцзян (западный путь) или же через Внутреннюю Монголию (северный путь). И Джессика, и Мэй Цзяньцзюнь уверили Петра, что основной контакт происходил со стороны Внутренней Монголии, в том числе через Забайкалье, чем очень его обрадовали. Дело в том, что Петр и сам склонялся к такому мнению, но в российской науке принято колесницы связывать с Синьцзяном — тем приятнее было узнать, что его неортодоксальная по российским меркам точка зрения, как выяснилось, совпадает с мэйнстримом.

Наша группа в Алтае
Наша группа в Алтае

В свою очередь, Джессика тоже подняла наболевшую тему: вопрос о скифах. Дело в том, что в советской и российской археологической традиции повсеместно используются понятия “скифов” и “скифского времени”, охватывающие практически всю степную Евразию (а также часть лесной) и период в несколько веков. Разумеется, ни один народ в древности не мог занимать столь обширные пространства в течение столь длительного времени, и речь идет о разных культурах, объединенных рядом общих черт (проводя дилетантскую параллель, можно сказать, что наша любовь к джинсам и автомобилям необязательно делает нас носителями американской культуры). И хотя российские археологи вполне отдают себе отчет, что все эти названия — не более чем условные ярлыки, для иностранцев пристрастие ко всему скифскому превращается в терминологический кошмар. Впрочем, по моим наблюдениям, даже музейные работники и студенты-археологи в РФ, если они не интересуются многолетней историей вопроса, зачастую говорят о “скифах”, не испытывая никаких сомнений в их подлинном господстве над всей Евразией, поэтому отнюдь не только иностранцы страдают от устаревших терминологических конвенций.

Денисова пещера

Хотя наша экспедиция была посвящена бронзовому и железному веку, проехать мимо Денисовой пещеры, известнейшего палеолитического памятника, где были обнаружены останки денисовского человека, мы не могли. Ехать туда из Новосибирска далеко, и добрались мы лишь за полночь. Условия ночлега оказались неожиданно комфортными: у Денисовой пещеры оборудована турбаза с удобными деревянными домиками, где за 3000 руб. можно устроиться со светом и горячей водой (для студентов, участвующих в раскопках, построены домики поскромнее в непосредственной близи от самой пещеры). Лагерь находится в живописной долине реки Ануй, и с обеих сторон поднимаются горы, которые в наш приезд были наполовину окутаны туманом. Правда, все это мы увидели лишь с утра, поскольку ночью стояла кромешная тьма.

Столовая на турбазе у Денисовой пещеры
Столовая на турбазе у Денисовой пещеры

После завтрака встретились с М.В. Шуньковым, новым директором ИАЭТ, который подарил нам альбомы с обзором последних открытий, сделанных сотрудниками их института. Вообще, этот институт заслуживает отдельного внимания. В нем не наблюдается того затухания и умирания, которые, увы, часто приходится видеть в РАНовских структурах гуманитарного профиля: их открытия пользуются всемирной известностью (чему способствует журнал, издаваемый сразу на русском и английском языках), они сами выбирают, с кем из зарубежных коллег им интересно сотрудничать, поддерживают высокий уровень академической дисциплины и довольно успешно отстаивают свои интересы на уровне истеблишмента. Возможно, им просто повезло с руководством, поскольку во институт непрерывно возглавляли чрезвычайно энергичные и способные люди (академики А.П. Деревянко и В.И. Молодин), но, скорее всего, есть и другие факторы, позволившие им избежать общей участи. Было бы хорошо, если бы кто-то в этих факторах обстоятельно разобрался.

Здесь живут студенты, работающие в Денисовой
Здесь живут студенты, работающие в Денисовой

Экскурсию по Денисовой пещере проводили аспиранты, которые непосредственно занимаются раскопками и которых мы на полчаса отвлекли от работы. Археологические раскопки там ведутся с 1982 г. (Денисова, наряду с Новгородом, — это один из нескольких хорошо финансируемых масштабных археологических проектов в РФ), но материала там достаточно еще лет на пятьдесят. Мне показалось любопытным, что 90% наслоений в пещере связаны не с человеком, а с жизнедеятельностью гиен, которые обитали там летом, уступая людям место лишь на зиму. Рядом с Денисовой обнаружена другая пещера, где есть останки Homo erectus возрастом ок. 800-500 тыс. лет. В то же время, возраст наиболее раннего антропологического материала в самой Денисовой составляет лишь ок. 300 тыс. лет, и что происходило в период, отделяющий самый поздний материал в соседней пещере от самого раннего в Денисовой — пока загадка.

Вид из Денисовой пещеры
Вид из Денисовой пещеры. Примерно этот же вид открывался перед глазами денисовских людей

Зачем древним колесницы в горах?

Алтай поражает своей первозданностью и ненавязчивым этническим колоритом: на фоне обычных русских домов часто выделяются шатровые строения местного типа, а местные жители в придорожных кафе и сувенирных лавках говорят друг с другом на тюркском языке, переключаясь на русский лишь тогда, когда имеют дело с туристами.

В какой-то момент остановились на месте слияния рек Чуи и Катуни. Это очень величественное место, представляющее собой лестницу из поднимающихся ярусами плоских террас, образованных в результате последовательного проседания речных русел.

Место слияния Чуи и Катуни
Место слияния Чуи и Катуни

Совсем недалеко расположен петроглифический памятник Калбак-таш, где в изобилии встречаются изображения животных и людей, начиная с неолитического времени и заканчивая тюрками. Вообще, петроглифические памятники — крайне любопытное явление. Их довольно много, но каждый из них занимает ограниченное пространство, где на протяжении веков люди разных культур наносили новые и новые изображения. И в то время как однажды кем-то выбранные скалы все более и более заполнялись изображениями, другие красивые скалы, стоящие с ними по соседству, навсегда оставались пустыми. Что это была за магия места, которая заставляла людей возвращаться к одним и тем же камням на протяжении тысяч лет, можно только догадываться.

Петроглифы Калбак-таша
Петроглифы Калбак-таша. Здесь, помимо людей и животных, есть несколько изображений колесниц

Помимо людей и животных, в Калбак-таше достаточно изображений колесниц. Поразительная частотность колесничных изображений в горах — другая археологическая загадка, потому как проку от равнинного транспорта в горной местности немного. Кстати, по форме эти древние изображения колесниц выглядят так же, как и иероглиф чэ 車 (колесница) в древнейших китайских надписях (XIII-XI вв. до н.э.), что, впрочем, совершенно не означает, что Алтай населяли китайцы или что надписи на скалах представляют собой нерасшифрованную систему письменности. Однако налицо связь между древним Китаем и обширным степным миром, откуда китайцы когда-то заимствовали колесничную технологию. Историю этих контактов начинают писать только сейчас, буквально на наших глазах.

Горно-Алтайский музей

Мы остановились в Усть-Мунах, буквально в двух шагах от Катуни, которая здесь очень живописна. На завтрак была каша, хлеб, сыр и кофе. Англичане воспринимают такую еду нормально, но вот китайцы сладкое недолюбливают, и кашу им приходилось сдабривать специально припасенной приправой с большим количеством красного перца. После завтрака мы отправились в Горноалтайский музей смотреть женскую мумию из пазырыкского погребения на плато Укок.

Вид на Катунь в Усть-Мунах
Вид на Катунь в Усть-Мунах

У этой мумии своя история. Как и мумия мужчины-воина, которая выставлена в музее ИАЭТ, она была обнаружена в ледяной линзе, обеспечившей превосходную сохранность тела. Погребальный инвентарь женщины выдавал ее знатное происхождение, и находка стала сенсацией, вызвавшей живой интерес, в том числе, у людей, обычно не интересующихся археологией. Мумию отвезли в Новосибирск, но тут начались проблемы. По Алтаю стали расползаться слухи, что землетрясения, прокатившиеся по краю, связаны с тем, что археологи потревожили погребение древней алтайской принцессы, и это мнение стали поддерживать местные политики. Разумеется, можно бесконечно объяснять, что погребенная — вовсе не “принцесса”, а рядовая фигура пазырыкской знати, что пазырыкцы и современные алтайцы имеют друг к другу мало отношения, и что плато Укок, поделенное между современными РФ, Казахстаном, Китаем и Монголией, вошло в административный состав республики Алтай лишь по стечению исторических обстоятельств. Но эти объяснения мало подействуют на людей, доверяющих мифам, в том числе, мифу современных административных границ. Поэтому в 2012 г. мумия была перенесена на “родину” в Горно-Алтайск, где была помещена в специально выстроенный зал с поддержанием необходимого температурного режима. Ее-то мы и хотели увидеть, но:

Музей закрыт
Музей закрыт

Музей был закрыт из-за отключения водоснабжения. Почему для того, чтобы мы смогли посетить музей, непременно нужна была вода, мы так и не поняли. В голову закрадывались разные нехорошие мысли, вроде того, что подлинной причиной закрытия послужило не отключение воды, а то, что сейчас лето, воскресенье, и вообще утро после празднования дня археолога (15 августа). И здесь, стоя перед дверьми музея в центре столицы субъекта федерации, англичане и китайцы вновь ощутили себя первопроходцами в загадочном и диковатом мире сибирских пространств.

Три дня в Казахстане с оксфордскими археологами

Во время одной из встреч известный китайский археолог-полевик Сюй Тяньцзинь 徐天進 из Пекинского университета заметил профессору Джессике Роусон из Оксфорда, что встречаться в формате набивших оскомину конференций скучно — гораздо лучше было бы организовать совместную поездку по интересным памятникам, чтобы можно было совместить обсуждение с непосредственным изучением материала. Идея всем понравилась, и в 2014 г. они предприняли первую совместную поездку по провинции Ганьсу. Они посетили знаменитый Дуньхуан, Юймэньские ворота, через которые в ханьское время (II в. до н.э. – III в. н.э.) китайцы выходили на Великий шелковый путь, согдийские погребения средневековья и много других интересных мест — о которых я, к сожалению, рассказать не могу, потому что меня там не было: все, что я знаю о прошлогодней поездке, почерпнуто из разговоров с ее участниками. Но идея всем очень понравилась, и ее решили непременно развить, отправившись на следующий год в Южную Сибирь. И на этот раз в экспедицию пригласили и меня.

Почему Сибирь?

На первый взгляд, выбор этого региона может показаться странным: какое отношение может иметь этот периферийный регион к Китаю? Ведь Великий шелковый путь проходит, как известно, южнее, по современным странам Центральной Азии, а в Сибири только тайга, медведи, шаманы и примитивные охотники с собирателями, которые в принципе ни на кого не могут оказать существенного исторического влияния.

Собственно, Южная Сибирь была выбрана как раз для того, чтобы искоренить это предубеждение, распространенное не только среди неспециалистов. Ситуация складывается интересная: с одной стороны, все наслышаны, что там самобытная и неплохо изученная археология, но что с этой археологией делать и как ее связать с другими регионами — с тем же Китаем, к примеру, — непонятно. Поэтому Сибирь воспринимается как нечто факультативное, о чем хорошо знать эрудитам, но совершенно необязательно — практикам, которые работают с конкретным материалом и не располагают временем, чтобы отвлекаться на всякие мелочи. Здесь, конечно, большую роль играет и языковой барьер: западные и китайские археологи обычно не владеют русским языком и вынуждены довольствоваться небольшим числом порой безнадежно устаревших публикаций, вроде сборника лекций С.В. Киселева, переведенного на китайский язык еще в 50-е гг. XX в. С публикациями работ китайских археологов на русском языке дело обстоит еще хуже, и даже серьезные исследователи порой работают лишь с переводными публикациями на популярных интернет-сайтах, испытывая обоснованное недоверие к качеству таких публикаций.

Основная тема нашей поездки — памятники бронзового и железного веков (ок. III-I тыс. до н.э.). Однако всю работу по планированию выполнил человек, изначальный интерес которого к региону связан с куда более ранним периодом. Речь идет о Питере Хоммеле, который сейчас работает на постдоке в оксфордском Институте археологии а свою диссертацию в Шеффилдском университете писал на тему палеолитической (древний каменный век) керамики Южной Сибири. Для тех, кто в университете посещал вводные курсы по археологии, созданные на основе добротных советских учебников 80-х гг., “палеолитическая керамика Южной Сибири” звучит как абсурдный розыгрыш: ведь известно, что древнейшая керамика появляется не в палеолите, а лишь в неолите, и не в Сибири, а в Леванте. Но со времен составления этих учебников утекло много воды, и находки древней керамики с возрастом более 10000 лет в Китае и Японии сегодня уже не вызывают удивления. В Китае и в Японии — но не в Сибири, от которой никак не ожидают мирового первенства в освоении технологий в эпоху палеолита. Питер свободно читает и говорит по-русски, и именно он выбирал маршрут, заказывал места в гостиницах, договаривался с водителями и, в целом, делал всю ту работу, которая тем незаметнее для других, чем лучше бывает сделана.

Этому черепку -- 12 тыс. лет
Этому черепку 12 тыс. лет. Из материалов раскопок Е. Инешина, Иркутск

Минск

Основная часть нашей экспедиции была запланирована на 14-30 августа, но 10-13 августа мы провели небольшую предварительную экспедицию по Казахстану — только в составе британской группы. Нас было шестеро. Помимо Джессики и Питера, среди ее участников были Марк Поллард, занимающийся естественно-научными методами в археологии: от радиоуглеродных датировок до палеоклиматических реконструкций, и Кристофер Госден, который в настоящее время работает с европейским кельтским искусством и очень интересуется вопросами идентичности в привязке к археологическому контексту. Наконец, с нами был Мэй Цзяньцзюнь 梅建軍, который сейчас возглавляет Нидемовский исследовательский институт в Кэмбридже, ведущий центр по истории науки в Китае, известный своим монументальным и бесконечным сериалом Science and Civilisation in China.

Наше пребывание в Минске ограничилось несколькими часами в аэропорту по пути в Казахстан, и Минск можно было бы вообще не упоминать, если бы не ошеломляющее впечатление, которое на британцев произвел белорусский ландшафт, абсолютно плоский и по всем сторонам упирающийся в горизонт. Если для нас безграничное поле — привычная с детства картина, то для западных европейцев здесь начинается незнакомый мир больших дистанций и бесконечных равнинных пространств. Наше краткое пребывание в минском аэропорту чем-то напоминало прогулку по сонному царству: когда мы пересаживались на рейс до Астаны, никого кроме нас в коридорах не было, и даже на стойках, где проверяют документы и досматривают багаж, было пусто. Мы стояли в растерянности, пока откуда-то не появилась сотрудница аэропорта и не позвала коллег. Наконец наши документы и багаж проверили, а потом проводили по пустым коридорам до зала ожидания.

В самолете запомнилась еда от “Белавиа”: булочка, несколько кусков нарезанного мяса, соленые огурцы и вафля на десерт. За исключением вафель, вся еда была упакована в прозрачную полиэтиленовую упаковку без каких-либо намеков на дизайн. Примерно так мы и воспринимаем Беларусь: простая здоровая еда и ничего лишнего. Забавно лишь, как последовательно они этому стереотипу следуют.

Астана: город, который ни на что не похож

Прибыли в Астану уже глубоко за полночь. Аэропорт здесь существенно более оживленный, чем в Минске, но больше всего поразил сам город, к которому мы проезжали по совершенно пустым проспектам, под самую завязку залитым светом фонарей. Чистые новые улицы, и по обеим сторонам этих улиц — бесконечные ряды многоэтажных строящихся зданий с темными окнами. В какой-то момент проехали мимо триумфальной арки, воздвигнутой по случаю того, что Назарбаеву захотелось триумфальную арку. Размер стройки в Астане поражает, и трудно поверить, что в начале XXI в. кто-то еще может вот так взять и построить большую столицу, наполнив ее высотными зданиями, засадив деревьями (все деревья в центральной Астане — саженцы, пока не дающие тени) и заселив людьми. Но у Назарбаева, кажется, получается.

Under construction
Столица under construction

С утра город наполнился людьми и утратил часть своей фантастичности. Здесь мало русских, а из казахов много молодежи. По облику новые районы Астаны не имеют ничего общего с советской застройкой, но при этом выгодно отличаются от виденных мной китайских урбанистических новоделов: здесь больше последовательности и вкуса вкуса, хотя некоторые из административных зданий могли бы запросто сойти, скажем, за коробку уездного управления полиции в Китае. Попав в центр Астаны с ее роскошной белоснежной соборной мечетью, внушительным знанием Национального музея и даже смешной пирамидой Дворца мира и согласия, усматриваешь во всем этом чей-то личный хозяйский план: как будто кто-то любовно обставляет выстроенный по собственным эскизам загородный особняк.

Новая застройка Астаны
Новая застройка Астаны

Утром пили кофе с послом Великобритании, энергичной женщиной по имени Кэролин Браун. Ей явно не приходится скучать, и она много говорила о работе по поддержке британского бизнеса и содействии в организации проектов, связанных с изучением английского языка. Джессику содержание этой встречи немного обеспокоило: имея дело с Китаем в Центральной Азии, официальная Британия мало понимает, с кем имеет дело, воспринимая его как нейтрального прагматичного партнера. В итоге маленький Казахстан могут съесть с потрохами, и будет жалко.

“Назарбаев Университет”: создаем академический центр мирового уровня с нуля

Хозяйское отношение Назарбаева к своим владением прослеживается не только в городской застройке. Из всех его “отеческих” проектов, возможно, интереснее всего университет, названный его именем. Можно было бы ожидать, что “Назарбаев Университет” быстро превратится в ведущий мировой центр по написанию хвалебных гимнов в честь отца нации, но в реальности он выгодно не соответствует своему сатрапскому названию. Мы ужинали в компании западных коллег, работающих в “Назарбаев университете”, и было очень любопытно узнать, что они думают: действительно ли это конкурентоспособный международный университет или же очередной “модернизационный” проект по отмывке большого объема денег с сомнительным выхлопом.

Соборная мечеть
Соборная мечеть

Если судить по нашей беседе, похоже, что “Назарбаев” действительно превращается в конкурентоспособный международный университет. Студентов сюда набирают по разным основаниям, включая результаты британских и американских (SAT) экзаменов для выпускников старших классов. Среди учеников большая часть — учащиеся турецких школ, сеть которых создана в Казахстане за счет правительства Турции. К моменту выпуска учащиеся этих школ обладают, в среднем, наиболее высоким уровнем академической подготовки для поступления в хорошие вузы. В то же время, обучение там ведется не без известной доли идеологической проработки. На мой вопрос, удается ли ребятам прочистить мозги к моменту выпуска из “Назарбаев Университета”, мои собеседники ответили, что удается, хотя и с шероховатостями. Преподавание в университете ведется только на английском (за исключением казахского языка и литературы). Студентами наши собеседники в целом довольны. Минимальный уровень английского при поступлении — 7 или 6 баллов по экзамену IELTS, на момент выпуска средний балл составляет 7.5 (хотя некоторые набирают и по 9.0, т.е. максимум). Университет совсем еще молодой, и в этом году состоялся первый выпуск. Если судить по результатам выпуска, то университет со своей задачей справляется неплохо: выпускники без особых проблем устраиваются на программы магистратуры в престижных американских и британских вузах. Однако оправдает ли эта система все вложенные в нее деньги, сумеет ли “Назарбаев Университет” стать связующим звеном между казахской и мировой академической средой или же просто превратится в центр экспорта талантливой молодежи, будет понятно лет через двадцать — пока остается лишь доверять пророческому видению президента Назарбаева.

Любопытно, что в какой-то момент на “Назарбаев Университет” вышел Ханбань и предложил организовать институт Конфуция с условием, что денег дадут только на три года вперед (в отличие от среднестатистического украинского или российского университета, спонсорство в “Назарбаев Университете” может влететь в копеечку), но при этом принимают участие в планировании учебной программы. “Назарбаев Университет”, естественно, отказался. Тем не менее, к ним уже начинают поступать студенты из Китая. Иностранные ученые здесь получают очень неплохие деньги (мне называли сумму 60 тыс. долл), причем специалисты, которых нашли на международном рынке труда, получают больше, чем сотрудники, найденные в Казахстане. В свою очередь, все вместе они получают в разы больше, чем преподаватели в обычных университетах, находящихся в подчинении Министерства образования (“Назарбаев Университет” министерству не подчиняется и существует по специально принятому закону).

Многие критикуют проект, замечая, что за те же деньги можно было бы существенно поднять уровень существующих университетов. И правда, денег действительно уходит много, поэтому второй такой университет открывать планов нет — хочется, чтобы “Назарбаев Университет” каким-то образом стал центром притяжения для других вузов, и чтобы они стали подтягиваться, ориентируясь на его положительный пример.

Несмотря на название, вмешательства в академическую жизнь со стороны хозяев мои собеседники не заметили. Основные решения по финансированию принимают коллегиальные органы, где половина членов — иностранцы. Характерно, что во главе структуры стоит японец Шиего Катсу, что очень здорово, поскольку назначение японца во главе университета позволяет избежать обвинений в повальной вестернизации и при этом слегка подчеркнуть азиатскую идентичность. Кстати, высшая школа государственной политики создана совместно с Lee Kuan Yew School of Public Policy Национального университета Сингапура, хотя ее будни, как можно судить, не обходятся без скандалов.

Национальный музей в Астане

В столице Казахстана наибольший интерес для нас представляли коллекции Национального музея. Здание выстроено с большим размахом, и на поддержание текущей работы музея, в котором работают 600 человек штатных сотрудников, денег, судя по всему, тоже не жалеют. Встречу нам устроили на самом высшем уровне: присутствовало начальство музея и даже заместитель министра обороны Казахстана, который неожиданно заинтересовался нами в связи с проектом по созданию военно-исторического музея в Казахстане. Одна из интересных мыслей, прозвучавших на встрече: за последние 7000 лет казахи сохранили 1/3 физико-антропологических черт, если судить по костным останкам. Очень красноречивый пример для тех, кто не верит, что археология и политика — смежные дисциплины. Вообще, уж насколько Казахстан большая, богатая и не обделенная историей страна, но и здесь современная национальная символика не обходится без археологического материала: реконструированный облик раскопанного в 1969 “Золотого человека” (IV-III вв. до н.э.; здесь и далее даты приводятся по каталогу Национального музея республики Казахстан) воспроизведен в виде монументальной скульптуры (Монумент независимости) в Алматах и помещен на купюру 5000 тенге. С подобными переплетениями археологии и националистической политики мы впоследствии неоднократно сталкивались и в Сибири.

Прием в Национальном музее
Прием в Национальном музее
Реконструкция одеяния из кургана Байгетобе (VIII-VII вв. до н.э.)
Реконструкция одеяния из кургана Байгетобе (VIII-VII вв. до н.э.)

Основная гордость музея — золото, а точнее, многочисленные и чрезвычайно богатые золотые нашивки на одеяниях вождей, обнаруженные при раскопках курганов VIII-III вв. до н.э. Разумеется, ткань, на которую нашивалось это золото, давно истлела, но по расположению золотых фрагментов при раскопках удается реконструировать внешний вид одеяния: количество золотых нашивок при этом столь велико, что порой они покрывают собой всю поверхность одежды. Раскопанный в Иссыкском кургане “Золотой человек” — самая ранняя находка, и именно по этой причине он наиболее прочто вошел в современный национальный миф. Однако с Иссыкского кургана все только началось: в 1999 г. был изучен курган Аралтобе (III-II вв. до н.э.), в начале 2000-х гг. — группа курганов Шиликты, а совсем недавно в 2009-2010 гг. — курган Талды-2. Таким образом, сегодня в Национальном музее можно увидеть целую коллекцию одеяний “золотых людей” (оригиналы украшений хранятся в сейфе, а посетителям доступны лишь качественно выполненные копии), и в будущем их число, вероятно, будет увеличиваться.

Старая столица и Государственный музей

Алматы — город, почти во всем непохожий на Астану. Подъезжая к центру из аэропорта, пробиваешься через длинные кварталы одноэтажных частных домов, составляющих здешний “частный сектор”. Так может выглядеть любой южный город на постсоветском пространстве, и немного странно думать, что находишься буквально в двух шагах от китайской границы.

Если в Астане практически во всем чувствуется незримое хозяйское участие, то в Алматах настолько же сильно ощущается его отсутствие. Город оставлен самому себе, возиться с ним у президента-визионера как будто нет желания, и здесь сложилась своеобразная атмосфера самодостаточной и неискоренимой провинциальности. Помимо двух-трех небоскребов, воздвигнутых для приличия в самом центре города, в остальном здесь сохраняется в неизменном виде советская застройка. В магазине “Академкнига” большой выбор эзотерической литературы московских издательств, и единственная в магазине книга по тюркской истории тоже издана в Москве. Радует только, что многие улицы, памятники и мемориальные надписи носят имя поэта Абая Кунанбаева, что вносит немного краски в серость советских топонимов.

Разница между Алматами и Астаной ощутилась наиболее остро в алматинском Государственном музее: его название почти полностью совпадает с названием нового музея в Астане, но различие между словами “национальный” и “государственный” неслучайно. Экспозиция здесь в целом сформирована еще в позднесоветское время. Если в Астане нас встретили на высшем уровне и, проведя с экскурсией, оставили фотографировать вволю, то здесь, приобретя в кассе специальный билет с правом фотографирования, мы в скором времени обнаружили, что это право распространяется лишь на главный музейный холл, в котором вообще ничего нет. Гардероб не работал. В основных тускло освещенных экспозиционных залах сидели смотрители, работа которых заключалась в том, чтобы время от времени кричать участникам нашей группы пронзительное “No photos!” Что ужасно, кажется, они привыкли к этой кошмарной работе, находя в ней смысл и чуть ли не удовольствие. Некоторые из участников нашей группы быстро поняли правила игры и рассредоточились по залу таким образом, чтобы можно было делать фотографии, не находясь в поле зрения у музейных смотрителей. После завершения осмотра вышли в основной зал (где можно фотографировать), и Джессика поинтересовалась, можно ли приобрести одну из книг, выставленных на витрине, расположенной в этом зале. Я обратился с этим вопросом к кассирше. Она ответила, что эти книги вышли из печати и в продаже их нет. На вопрос, можно ли просто открыть витрину и просто пролистать книги, ответила, что у нее ключей нет. А когда я спросил, нет ли человека, к которому можно было бы обратиться с просьбой открыть витрину, ответила, что такого человека не существует. На этом и закончилось наше посещение Государственного музея.

От музея “Золотого человека” до “Каз-Вегаса”

В Иссыкском музее, рядом с местом, где был обнаружен “Золотой человек” мы встретились с самым колоритным археологом за всю поездку, Бекмуханбетом Нурмуханбетовым. Здесь его зовут Бекен-ата, и он принимал участие в исторических раскопках 1969 г. Было очень любопытно наблюдать, как он в манере классического восточного радушия обращался по-русски к нашему Питеру.

Беседа Бекен-аты и Питера
Беседа Бекен-аты и Питера
Беседа Бекен-аты и Питера
Беседа Бекен-аты и Питера

Вторым пунктом программы было посещение группы наскальных надписей Тамгалы-тас на берегу реки Или. Говорят, до строительства Капшагайского водохранилища река была судоходной и отсюда сплавлялись на лодках из самого Китая. Место очень красивое, и последнее время оно пользуется заслуженной популярностью среди туристов.

Один из современных курьезов на полпути между Алматы и Тамгалы-тас — город Капчагай, флагман игорной индустрии Казахстана, который наши знакомые из “Назарбаев Университета” именуют “Каз-Вегасом”. Особенно западных коллег забавляют старые советские промышленные ангары, выкупленные под казино и наполовину переоблицованные под нужды индустрии развлечений, а наполовину оставленные в своем первоначальном заброшенно-индустриальном облике.

Типичный вид Каз-Вегаса
Типичный вид Каз-Вегаса

Покидая Алматы

Пока мы ехали в аэропорт, таксист поставил музыку из личной подборки, которая состояла из старой советской и эстрады, современных российских исполнителей и Джо Дассена. Слышать в такси Джо Дассена — это совсем не то, чего британцы ожидают, отправляясь на границу с Китаем, и это производит сильное впечатление.

Кстати, водитель рассказал интересную историю. Мол, был у них семейный дом на холме, а огород и проходящая мимо улица располагались внизу. И как-то они решили копать землю под погреб. Копали-копали, и напоролись на человеческий скелет, увешанный металлическими обручами. Как выяснилось, холм, на котором был построен их дом, представлял собой древний курган. Дед водителя приказал все закапывать обратно, т.к. тревожить могилу грешно. Впоследствии брат еще обнаружил еще два погребения по различным углам кургана, которые тоже не стали трогать. А потом они переехали, и теперь там, скорее всего, никто не живет.

История русско-китайских отношений: взгляд оксфордского исследователя из Сингапура

Линь Юэсинь (Рэйчел Линь) – докторант исторического факультета Оксфордского университета, закончившая магистратуру и бакалавриат по российским и восточноевропейским исследованиям в том же университете. В своей диссертации Юэсинь рассматривает проблему национализма в китайской диаспоре на русском Дальнем Востоке во время Гражданской войны 1917-1920 гг. Ее также интересуют российская и советская имперская история, китайские военно-полевые режимы, история республиканского периода, транскультурные исследования и исследования диаспор. Юэсинь родилась и выросла в Сингапуре.

Можешь ли ты вспомнить какой-то решающий момент в жизни, который привел тебя к твоей текущей специальности?

Юэсинь (Рэйчел) ЛиньТо, чем я занимаюсь – это история китайцев в России; сегодня все больше людей рассматривают ее как часть китайской истории. Причина, по которой я выбрала эту область, чисто тактическая: я свободно читаю по-китайски, а таких людей на нашем факультете немного. К тому же, меня всегда поражала Россия – “Россия” в широком смысле слова. Я много раз спрашивала себя, откуда у меня этот интерес, и боюсь, что четко ответить не могу. У меня нет родственников в России, моя семья никогда с Россией не была связана, до приезда в Великобританию у меня не было русских друзей, и мне никогда не приходилось встречаться с русскими в Сингапуре, поэтому я на самом деле не знаю, откуда это взялось!

В детстве у меня был интерес к истории Германии – наверное, уже в начальных классах, когда мне было 11-12 лет. Мы проходили текст – один из тех, по которым преподают историю Второй мировой войны и Холокоста. Когда я это прочла, я была поражена. Текст был прост и доступно написан, но описанный в нем мир был удивительно непохож на все, с чем я была знакома. Речь шла о мальчике, который рос в очень утонченной культурной среде, и с расстояния в 50 лет и несколько тысяч километров впечатление было очень сильным. Разумеется, дело отчасти в том, что все книги, которые мне приходилось читать до этого, были написаны про пауков и поросят – если это, конечно, не были какие-нибудь страшные народные сказки. Таким образом, я стала интересоваться Германией и Второй мировой войной, а этот интерес естественным образом приводит к противоположному концу Европы. После истории про мальчика я стала читать исторические книги уже ради собственного интереса. Была одна книга по военной истории, где рассказывалось об осаде Сталинграда и других кровавых сражениях Второй мировой… Все это сильно меня растормошило. Примерно в это время мы проходили в школе китайский учебник с историями для детей, и в одной из этих историй рассказывалось, как это ни странно, о партизанской войне в Беларуси, о мальчике со свирелью, который помог расправиться с одной из немецких Einsatzgruppen. Несмотря на очень юный возраст, мальчик предстает в этом рассказе как закаленный в боях боец, и становится понятно, что все следующие немецкие отряды ожидает та же печальная участь. Что-то в этом рассказе меня поразило, и с этого момента я стала читать русские романы. Кроме того, я играла на скрипке, слушала довольно много классической музыки, и почему-то мне нравились именно русские композиторы. Таким образом, основной фокус моего внимания переместился с Германии на восток, где и остается до сих пор.

Юэсинь (Рэйчел) ЛиньВозможностей заниматься русским языком в Сингапуре было немного. В некоторых сингапурских школах в 13 лет разрешают изучать третий язык в дополнение к английскому и родному языку: китайскому, малайскому или тамильскому. Предлагают на выбор французский, японский, немецкий или малайский (для кого он не родной). Я выбрала немецкий, но мне всегда хотелось также выучить русский. Поэтому я купила один из самоучителей Berlitz, попыталась выучить алфавит и потерпела полный крах. Однако этот интерес сохранялся где-то на заднем плане, пока я не поступила в Оксфорд на бакалавриат на исторический факультет. В первый год у нас был курс по выбору по истории Германии, основанный на работе с немецкими источниками, и мне он чрезвычайно понравился. На второй год была возможность взять двухгодичный спецкурс по Русской революции, выстроенный аналогичным образом: предполагалось изучение русского языка на материале исторических источников. Я до сих пор помню электронное письмо, которое тогда разослали студентам: мол, мы вводим новый спецкурс в этом году, и мы понимаем, что по-русски читать умеют не все, поэтому за один год мы доведем вас до уровня, необходимого для чтения источников. Я понимала, что выбор этого курса равнозначен самоубийству – если я его возьму, то все остальные мои занятия пойдут под откос. И тем не менее, я знала, что именно так и поступлю. Это была пытка, конечно же, но каким-то образом мне удалось ее пережить, а на второй год у нас были индивидуальные tutorials с преподавателем, где мы обсуждали русскоязычные источники, и это было невероятно здорово. Как и предполагалось, моя успеваемость по другим занятиям сильно упала; ближе к выпускным экзаменам я ругала себя всеми возможными выражениями; по ночам мне снились русские слова, значения которых я пыталась запомнить днем и которые не хотели покидать меня даже во сне. Но в долгосрочной перспективе я об этом решении не жалею.

Как исследователь-историк, как бы ты себя охарактеризовала: ты смотришь на объект своего интереса с запада или с востока?

В целом, мой подход основан на пост-колониальной теории. Помню, когда я училась в магистратуре, мы рассматривали проблему русской идентичности, и я обнаружила, что многие студенты на семинарах видели все в западной перспективе: североамериканской, британской или западноевропейской. В частности, я никак не могла согласиться с тем, как они проводили различие между нацией и империей. Западноевропейское понимание “нации” и “империи” предполагает четкое деление на метрополию и – в буквальном смысле слова – заморские территории. Разумеется, такая схема предполагает колоссальную разницу между метрополией и колониями, в то время как в случае Российской империи ситуация обстояла совершенно иначе. И тогда многие западные ученые восклицают: о, перед нами что-то очень странное! При этом они склонны рассматривать российскую имперскую систему как какой-то исключительный случай или как что-то недоразвитое, не дошедшее в своем развитии до западной имперской модели. При этом они забывают, что те же слова можно сказать о множестве азиатских империй: самый известный пример – это Китай, но есть также Индонезия и Индокитай. И когда на семинарских занятиях я говорю, что французская колониальная империя – это, конечно, хорошо, но давайте также поговорим об империи китайской, – то в комнате воцаряется полная тишина, и выясняется, что присутствующие ничего не знают и никогда о таких параллелях не задумывались. Они могут только сказать: “Ага, спасибо, интересно”. На мой взгляд, эта черная дыра – очень странное явление, особенно в свете того, что сегодня так популярна идея компаративных исследований в истории и политологии. Однако Китай, Индия и Юго-Восточная Азия при этом даже не рассматриваются.

Юэсинь (Рэйчел) ЛиньНедавно я была на конференции, где один исследователь представил раннюю версию работы на тему административной системы в дореволюционном Тамбове. Докладчик сообщил, что, вопреки распространенному мнению, в Тамбове чиновники работали очень хорошо, поскольку их постоянно переводили с места на место и в управлении ими использовались элементы меритократии. Например, если чиновник происходил из одного уезда Тамбовской губернии, то работать в этом же уезде ему не давали, и эта мера делала невозможным распространение коррупции. Однако любой человек, мало-мальски знакомый с административной системой Китайской империи, скажет, что такие меры коррупцию, увы, не останавливают. То есть, в идеальном случае, конечно, они ее побеждают, но на практике почему-то не выходит. Во время обеда я поблагодарила докладчика за выступление, заметив, что многие из отмеченных им административных механизмов близко воспроизводят систему управления имперского Китая, и что коррупцию они побеждают далеко не всегда. И тогда он в полном изумлении посмотрел на меня и воскликнул: “Правда? Я об этом даже не знал!” Примерно такие случаи я имею в виду, когда говорю о компаративных проектах, в которых Россия сопоставляется, скажем, с Германией, но никогда не предпринимаются попытки посмотреть дальше на восток. И мне бы хотелось стать тем человеком, который наконец встанет и заявит, что так дальше нельзя.

Можешь ли ты назвать основную проблему или основной вопрос, который ты пытаешься решить в своей работе?

Мне кажется, что в изучении истории Российской империи сейчас преобладает тенденция, когда Россию больше не изображают как тюрьму народов, но при этом уходят в противоположную крайность. То есть, признается, что Российская империя была не самым счастливым местом на свете, но люди там сосуществовали, учились друг у друга, изучали языки друг друга и создавали смешанные языки-пиджины, появлялись новые традиции кулинарии, новые формы одежды и т.д. Согласно этому нарративу, люди часто воспринимали более, чем одну культуру, и это касалось не только великороссов, которые переселялись на окраины империи, но также и колонизированных народов, происходящих из Центральной Азии, Кавказа, Сибири или Дальнего Востока. Так вот, иногда мне кажется, что эта тенденция зашла слишком далеко, и одна из проблем связана с тем, что исследователи зачастую рассматривают все в западной перспективе. Например, они не всегда понимают, что определенную роль здесь играет динамика властных отношений. Когда ты Арсеньев и ты пробираешься сквозь неосвоенные территории с оружием в руках, чувствуя за плечами всю мощь Российской империи, то ты можешь сказать, что совершенно очарован буддизмом, без ума от коренных народов, и что тебе очень жаль, когда они умирают. Однако когда ты сам представитель одного из коренных народов и когда ты видишь вооруженных людей, которые приезжают откуда-то на своих поездах, сходят с них и спрашивают, как поживаешь – не всегда в самой дружелюбной манере, – то те же отношения воспринимаются совершенно иначе. И эта динамика властных отношений принимается во внимание далеко не всегда.

Другая вещь, на которую часто не обращают внимания, – человек может позаимствовать определенную практику преобладающей культуры, но при этом сохранить множественность идентичностей. Я стараюсь показать, что, с одной стороны, есть определенное китайское присутствие на российском Дальнем Востоке, что они заимствуют русские слова и в какой-то степени сотрудничают с русскими, принимают русские имена, обзаводятся русскими партнерами по бизнесу или, если они преступники, – русскими сообщниками, но при всем этом они всегда резко себя противопоставляют русским, называя себя китайцами и не испытывая ни малейших сомнений по поводу своей принадлежности к китайской общности. А иногда они пишут своему правительству, заверяя, что ничем не отличаются от своих собратьев на Великой Китайской равнине, и что их пребывание в России совершенно не означает, что они в чем-либо другие. И делают они это не только для того, чтобы получить деньги от правительства, хотя это действительно бывало. Иногда они, напротив, пишут правительству, что готовы собрать определенную сумму денег, чтобы на Дальний Восток прислали войска для их защиты, или, если китайское правительство пожелает отправить корабль вверх по Амуру, то они готовы оплатить расходы. То есть, они вполне однозначно демонстрируют свою готовность не только упрашивать правительство, но и активно ему содействовать. Таким образом, я пытаюсь привести все это к некоторой золотой середине, признавая, что, с одной стороны, Российская империя не была местом невыносимых страданий, – китаец вполне мог туда приехать, обеспечить себя и заработать куда больше денег, чем на родине, избежав при этом голода, войны и гнета военно-полевых режимов. Однако при всем этом отнюдь не возникала чудесная китайско-русская идентичность, которая выходила бы за пределы собственно китайской идентичности или за пределы государственных границ. Подобного рода безумные теории часто озвучивают люди на Западе, представления которых основаны на специфическом понимании наций и государственных границ, которое не всегда можно перенести на другие регионы.

Между русскими и китайцами не раз возникали довольно печальные конфликты. Какого рода эмоциональный и интеллектуальный отклик вызывают в тебе подобные события?

Это сложный вопрос. В данном случае отклик эмоциональный и интеллектуальный очень различаются. Будучи сама хуацяо и имея родственников, придерживающихся вполне хрестоматийного китайского шовинизма, а также переживших японское вторжение и связанные с ним события, я всегда буду испытывать сильный эмоциональный отклик на некоторые фразы и слова. И когда я читаю источники, где люди пишут эмоционально насыщенным языком, призывая спасти нацию или выражая готовность умереть за Китай, мне трудно этому не сочувствовать, не испытывать воодушевления и не говорить себе, что, мол, вот оно, ради чего я всем этим занимаюсь! Но в интеллектуальном плане я осознаю, что такой отклик не является взвешенным и рациональным. Работая с литературой, в значительной мере написанной учеными из КНР с известным набором предубеждений, мне часто приходится читать вещи вроде: “Транссибирская железная дорога была построена на костях китайских рабочих”. Когда я это читаю, то я осознаю, что здесь хватили через край, но эмоционально я сопереживаю страданиям людей. Я отдаю себе отчет в степени человеческих страданий и ожиданий, и все эти слова и выражения непосредственно задевают меня за живое – но не в интеллектуальном отношении.

Поддерживаешь ли ты контакт с кем-либо из китайских коллег и есть ли у тебя намерение плотнее интегрироваться в научную среду КНР?

У меня нет рабочих контактов в континентальном Китае, хотя есть на Тайване. Причина, по которой так сложилось, носит довольно иррациональный характер: хотя я с уважением отношусь к научным работам, которые создаются на материке, у меня есть определенные предубеждения относительно участия в академическом сообществе КНР. Мне очень интересно читать, что они пишут, а в будущем мне было бы интересно переписываться с коллегами, работающими в моей области, но поступление в китайский университет на постдок или на постоянную работу для меня связано с некоторыми непреодолимыми трудностями.

Юэсинь (Рэйчел) ЛиньПричина, по которой я так поступаю, опять же, весьма иррациональна. Впечатления моих друзей – сингапурских китайцев, которые учились в континентальном Китае, – довольно неблагоприятны. Я не знаю, связано ли это с их собственным поведением или с теми университетами, где им приходилось учиться, но однозначно положительных отзывов об обучении там я не слышала. Возможно, они изначально приезжают, ожидая, что их будут воспринимать как друзей, товарищей и братьев. При этом они недооценивают культурную дистанцию между современным Китаем и диаспорой и не принимают во внимание некоторые предубеждения и различия во взглядах, которые сформировались по обеим сторонам.

Учитывая, что ты в основном получала образование в западной среде, как ты оцениваешь нынешнее состояние китайской науки по своей теме?

Когда мне кажется, что я в общих чертах разобралась в каком-то вопросе и хочу понять, что об этом думают другие исследователи, найти англоязычных авторов бывает очень трудно. Я видела несколько таких работ, и практически все они очень плохого качества. Поэтому я чаще обращаюсь именно к китайским публикациям. Разумеется, есть градации. Например, если говорить о литературе на тему Ихэтуаньского восстания, то она по-прежнему будет весьма узкопартийной. Однако китайские исследования на тему Харбина или русского присутствия в Маньчжурии приобретают все более умеренный характер и, на мой взгляд, все более заслуживают доверия. Теперь уже никто не будет говорить, что русское присутствие в Харбине – это чужеродный наносной слой на уже сложившемся китайском городе. Современные ученые соглашаются, что русские построили Харбин и придали ему и северо-восточным областям в целом определенный культурный колорит, организовав там школы, работу религиозных учреждений, транспортную инфраструктуру и т.д. Таким образом, они потихоньку признают, что русское присутствие не было однозначно вредоносным. Однако в некоторых вопросах, таких как уже упомянутое мной Ихэтуаньское восстание и события 1905 г., оценки по-прежнему весьма однобоки. Но, несмотря на предвзятость, мне все чаще кажется, что приводимые ими факты и источники вполне заслуживают доверия, и лишь в интерпретациях они склонны к преувеличениям.

Ты упомянула о том, что в китайской научной среде в последние годы прослеживается конструктивная перемена настроений. Наблюдается ли что-то подобное в российской науке?

Мне кажется, что изменения в российской науке действительно прослеживаются. Эти изменения можно разделить на два вектора: обнадеживающий и тревожный. Обнадеживающий вектор связан с заимствованием определенных понятий из западной науки. Об этом я упоминала, когда говорила о транснациональном смешении и размытии границ. Сегодня в России уже есть люди, которые приступили к изучению истории русской периферии в опоре на эти понятия. Подобные заимствования породили ряд чрезвычайно ценных работ на основе документов из провинциальных архивов, смотреть в которые раньше никому даже в голову не приходило, и результаты совершенно ошеломляют. Например, недавно была опубликована работа о контрабандных сетях на русском Дальнем Востоке в позднеимперский период, основанные на архивных записях владивостокской полиции. Для меня такая работа представляет очень большую ценность. Есть также работы о сезонных рабочих, в которых данные источников обобщены в очень творческой манере. Что касается тревожного вектора, то он связан с националистически настроенными исследователями, которые, испытывая страх по поводу демографической ситуации на Дальнем Востоке и в Восточной Сибири, начинают заниматься наукой, будучи движимы этим страхом. Мне вспоминается одна работа по восстанию ихэтуаней, которую я читала в прошлом году и которая мне показалась очень предвзятой. Суть ее сводилась к тому, что, мол, ни в чем нас не нужно обвинять, все проблемы были связаны с ошибками в коммуникации, и мы никогда не собирались убивать китайцев в Благовещенске. Я понимаю такую аргументацию, но при этом масштаб проблемы в ней явно недооценивается.

Есть один российский ученый, который изучает китайские сообщества на Дальнем Востоке по модели “государства в государстве”. Вся его теория заключается в том, что китайцы не поддаются управлению, они не хотят взаимодействовать с российской государственной системой, они во всем поступают по-своему, организуют тайные общества, а поскольку все они на одно лицо, то, вероятно, все они ходят по одним и тем же пропускам. Я согласна, что эта точка зрения полезна для поддержания баланса с китайским нарративом, согласно которому мы все святые и хорошие, помогаем строить города в России, а русские нас в ответ обвиняют и говорят, что мы ужасны. Но понятно, что истина где-то посередине: с одной стороны, среди китайцев действительно распространено неуважение к закону и стремление к замкнутой общинной самоорганизации. С другой, если русские чиновники не говорят по-китайски, а ты по-русски, то, наверное, можно задуматься о том, чтобы организовать какой-то слой посредников, если уж напрямую взаимодействовать не получается.

Юэсинь (Рэйчел) ЛиньКажется, оба упомянутых мной вектора восходят к тому моменту, когда российские историки пытались просто разобраться в том, что происходило сто лет назад. Существует массив работ, полностью посвященных статистике, ведь до некоторого времени мы не имели никакого представления о статистических данных. И теперь, когда мы определили, с известной погрешностью, что там происходило, появились, с одной стороны, транснациональная и транскультурная интерпретация, а с другой – националистическая интерпретация.

Есть ли вероятность, что российские и китайские ученые объединят усилия и будут совместно изучать русско-китайское пограничье?

Очень хотелось бы на это надеяться. Вообще, увидеть это воочию – моя мечта. Мне кажется, что в какой-то степени это уже произошло. Российские ученые часто приезжают в Китай, а китайцы приезжают в Россию, встречаются друг с другом на конференциях… В полной мере это пока не состоялось, на мой взгляд, по той причине, что в роли посредников по-прежнему выступают западные ученые, которые организуют конференции. Хотя западным ученым  часто бывает трудно достучаться до одной из сторон из-за языкового барьера. В то же время, сотрудничество японских и российских исследователей, организованное через западных посредников, на мой взгляд, ведется очень успешно: недавно вышло несколько очень интересных публикаций по итогам совместной конференции на тему российского Дальнего Востока, где работы японских и российских исследователей прекрасно дополняют друг друга. С китайскими учеными такого сотрудничества, насколько могу судить, пока не получается. Я думаю, что мы к этому идем, но пока что качественных сдвигов не заметно.

Заметки о преподавании в Оксфорде

Обычно студенты докторантуры в Оксфорде преподают редко, хотя ситуация разнится от факультета к факультету. Например, на историческом факультете это распространено достаточно широко, в то время как у востоковедов в большей степени принято считать, что преподавание — дело не студенческое, даже когда преподаватели объективно не успевают обеспечить студентам желаемое количество учебных часов. Кроме того, докторантура в Оксфорде — это прежде всего написание диссертации, и все прочие занятия приветствуются лишь постольку, поскольку они не мешают студентам в срок сдать работу.

Возможность преподавания у меня с коллегой появилась во многом благодаря тому, что наш научный руководитель решил взять академический отпуск и провести год в Уппсальском университете в Швеции. Его курсы нужно было кому-то продолжать, и руководство института решило предложить эту возможность нам. Разумеется, мы от такого отказаться не могли.

Новый Центр Китая имени Диксона Пуна
Открытый в августе 2014 г. Центр Китая Оксфордского университета

Следует сказать, впрочем, что ситуация с возможностями преподавания для докторантов в Оксфорде меняется, хотя и медленно. Во-первых, университет заинтересован в том, чтобы его выпускники были конкурентоспособны не только в Англии, но и в других странах, прежде всего, в США. А там принято тратить на докторантуру всю пору расцвета жизни, и преподавание считается обязательным элементом подготовки. Поэтому оксфордские выпускники нередко жалуются, что их заявки на вакансии в американских вузах отклоняют именно из-за отсутствия преподавательского опыта.

Важно и то, что в Оксфорде потихоньку увеличивается число людей, которые обучались за его пределами. Если до 80-х годов это была закрытая самовозобновляемая система, то в последние десятилетия университет становится все более открытым: не только для иностранных студентов, но и для преподавателей, получивших степени за пределами Великобритании. Работающий в нашем центре Роберт Чард был одним из первых американцев, приехавших работать в Оксфорд в 80-е годы. На одном из семинаров он рассказывал, с каким трудом ему приходилось собирать самые очевидные, казалось бы, правила, связанные с форматом занятий и организацией учебного процесса. Предполагалось, что оксфордские преподаватели – всегда в прошлом оксфордские студенты, и поэтому, прекрасно зная систему изнутри, ни в каких специальных объяснениях они не нуждаются. Сегодня ситуация изменилась; многие особенности оксфордской системы осознаны, описаны в отчуждаемом виде и в системном порядке преподаются новичкам. В частности, желающие студенты-докторанты могут записаться на полудневный семинар, в ходе которого преподаватели факультета рассказывают о разных аспектах преподавания в университете. Здесь мало формализованности: каждый факультет организует эти семинары самостоятельно, преподаватели, ответственные за организацию семинара, каждый год ротируются, и всякий раз программа составляется заново.

Оксфордская система и тьюториалы

Мы этот семинар проходили в прошлом году. Больше всего внимания на нем уделялось тьюториалам – излюбленному формату занятий в оксфордско-кэмбриджской системе, которым эти университеты страшно гордятся. Суть его достаточно проста: преподаватель задает студентам тему эссе на 2-3 тысячи слов, дает список литературы и просит их прислать текст к указанной дате, обычно непосредственно накануне тьюториала (британские студенты в плане организации времени не так уж отличаются от наших, и зачастую эссе падают в электронный ящик в два часа ночи или в четыре утра). Преподаватель проверяет эссе и проставляет комментарии в свободной форме – от руки или в электронном виде, как кому удобнее, – а затем в течение часа обсуждает их со студентами, чаще всего в группах по два человека. (Иногда тьюториалы проводятся индивидуально; три человека также в пределах нормы, но четыре – уже нежелательный перебор). Тихо отсидеться в уголке, пока кто-то другой отвечает, тьюториал не позволяет в принципе. Предписаний о том, как проводить обсуждение, не существует, и это оставляется на усмотрение преподавателя. Чаще всего его роль – задавать вопросы и стимулировать диалог между студентами на тему написанных ими эссе, а роль студентов – грамотно поддерживать дискуссию: после прочтения нескольких монографий и специальных статей и написания работы на их основе, большинство студентов с этим справляется довольно хорошо. Cтуденты бакалавриата пишут по одному-два таких эссе в неделю, что создает постоянную и довольно значительную академическую нагрузку.

Тьюториалы — наиболее своеобразная и обязательная форма занятий (прогул тьюториала без уважительной причины чреват переводом на исправительный режим обучения в колледжах, чего студенты избегают инстинктивно), но не единственная. В Оксфорде читают и лекции, но их значимость после создания системы тьюториалов пару веков назад существенно снизилась, и студенты ходят туда по настроению: на академическую успеваемость и результаты экзаменов лекционные занятия прямого влияния не имеют. Кроме того, есть групповые и семинарские занятия — конкретное соотношение различных форматов, насколько мне известно, оставляется на усмотрение факультетов.

Расписание

Моя основная преподавательская нагрузка пришлась на прошедший триместр (восемь недель с середины октября по начало декабря). И хотя я работал только со студентами-китаистами, обучающимися по программе бакалавриата, расписание получилось довольно разнообразным:

  • две вводных лекции для студентов первого курса,

  • тьюториалы для четырех групп студентов первого курса по два человека в каждой,

  • курс по древнекитайским философским текстам для четвертого курса (два часа каждую неделю),

  • курс по выбору по складыванию текстового канона в древнем Китае — тоже для студентов четвертого курса (два часа каждую неделю) с двумя тьюториалами, привязанными к курсу.

Работа с первокурсниками

Вводные лекции в рамках обзорного курса East Asia Survey читаются почти ежедневно в течение всего года с понедельника по пятницу в 8:45 утра. Лекционный курс охватывает весь регион Восточной Азии и все периоды: от древности до современности. Я читал лекции по формированию письменности и по философским понятиям в древнем Китае. Особой предметной глубины от такого курса, разумеется, ожидать не приходится, но это никого и не волнует: основная задача курса, насколько я могу судить, заключается в том, чтобы помочь студентам сориентироваться в специальности и дать возможность по итогам первого курса определиться с собственными интересами и понять, на какую тему писать выпускную работу на четвертом курсе. Обстоятельных лекционных курсов по специальным темам здесь не читают, и вся предметная работа ведется в рамках семинарских групп и факультативов. Сдать экзамены на “отлично” только за счет посещения занятий здесь не получится, и без базовых навыков работы с библиотекой не удастся закончить даже первый триместр.

Несмотря на все сказанное, на наши лекции все-таки имело смысл заглянуть, потому что они были связаны с темами эссе, которые первокурсникам нужно было написать к их первому тьюториалу. Вот примерные темы для эссе, которое первокурсники пишут на третьей неделе своего обучения:

  • Find a term in early Chinese intellectual discourse. Discuss the ways in which the term is negotiated and contested.

  • How did technological and/or social changes affect the intellectual discourse of early China?

Проверять работы было занимательно. Были небольшие проблемы со структурированием материала, ясностью языка и фактологической точностью, но все в пределах нормы. Ленивых эссе, созданных вечером накануне, почти не было. Это неудивительно — мало кому хочется выдерживать часовую пытку с обсуждением плохо написанного эссе во время тьюториала. Отдельные работы были написаны очень хорошо — я принял бы их и от студентов четвертого курса. В целом, уровень интеллектуальной подготовки и способность аналитически обрабатывать информацию у первокурсников действительно очень хорошие.

От нас не требовали в обязательном порядке ставить оценки, и мы этого не делали. Но у меня очень много времени уходило на комментирование, выделение проблемных мест и объяснение, что и как именно можно было бы улучшить.

Ближе к концу триместра все тьюторы заполняют формы в общеуниверситетской электронной системе, где нужно указать, сколько времени ушло на работу с каждым студентом и как он справлялся со своими заданиями. Эти отчеты просматривают в колледжах, к которым причислены студенты, и на основании этих отчетов колледжи платят нам деньги. Система взаимодействия колледжей с факультетами крайне сложная и запутанная, но как-то работает.

Работа со студентами четвертого курса

В основном в прошедший триместр я занимался с четвертым курсом. В понедельник у нас было двухчасовое занятие по древнекитайской философии, на которое ходили четыре студента бакалавриата. Читали главы из “Мэнцзы” и “Сюньцзы” на тему человеческой природы: добра она изначально или зла. Структуру занятий я заимствовал у научного руководителя: чтение текстов дополняли обсуждением литературы, и каждую неделю я просил одного из студентов подготовить резюме какой-либо статьи по списку. Мы обсуждали, насколько мы с этой статьей согласны и насколько ее содержание соответствует тому, что мы сами прочитали в тексте. Идея комбинировать работу с источником и работу с литературой мне кажется особенно продуктивной — студенты получают возможность не только выучить язык, но и соотнести свои знания языка и понимание текста не только с преподавателем, но и с современной научной литературой по изучаемому вопросу.

Курс по выбору с четверокурсниками мне достался “в наследство” от научного руководителя, который запустил его еще в прошлом году. Записалось два человека. Хотя тема курса (формирование древнекитайского канона) была установлена до меня, мне позволили наполнить его своими материалами. (Конкретно мы обсуждали вопрос выпадения из канона “Шан шу” 尚書 [“Чтимые писания”] текста “У чэн” 武成 [“Завершение войны”], где излагаются обстоятельства завоевания первого исторического государства Шан [XIII-XI вв. до н.э.] создателями следующего государства чжоусцами . Это краеугольное событие древнекитайской истории, состоявшееся где-то в середине XI в. до н.э. После выпадения древнего “У чэн” в канон вошел новодельный текст “У чэн”, повествующий о тех же событиях в идеологически более приемлемом ключе. Любопытно, что оба текста сохранились до наших дней и представляют собой превосходный материал для изучения вопроса о сложных и весьма занимательных обстоятельствах формирования канона.) Как и на курсе по философским текстам, каждый раз мы начинали с обсуждения какой-либо статьи, имеющей отношение к интересующим нас проблемам, а затем переходили к чтению текста. В конце триместра, когда базовые тексты были прочитаны, взяли дополнительно фрагмент из работы цинского ученого Янь Жоцюя 閻若璩, который в XVIII в. обстоятельно проанализировал канонический текст “Шан шу” и описал проблемы, связанные с новодельными главами. Помимо основных занятий, в рамках этого же курса мы провели два тьюториала, к которым студенты писали эссе с привлечением материалов из текстов, которые мы прочитали, и литературы, которую мы обсудили.

Репортаж с заседания оксфордского маркистского кружка

На прошлой неделе был на заседании оксфордского марксистского общества, где обсуждалась тема “Перспективы мировой революции” (просто не мог пропустить мероприятие с таким названием). Общество основано только в этом году, но в силу благоприятной конъюнктуры оно обречено на процветание. Аудитория была вполне интернациональна: три англичанина, немка, ведущий испанец, мексиканец, заезжий китайский профессор и ваш верный слуга. Изначально ожидалось, что с докладом должен был выступать товарищ из Латинской Америки, однако он не смог приехать, и ведущим докладчиком оказался Бен, англичанин, журналист из Лондона с дипломом юриста из Кэмбриджа.

Оксфордское марксистское общество

Бен — замечательный искренний и добрый парень, называющий себя радикалом. Его путь к марксизму начался с борьбы против завышенной платы за обучение в английских университетах. Потратив некоторое время на борьбу с подобными социальными проблемами, Бен понял, что все они проистекают от проблем гораздо более глубинных. Поэтому сегодня Бен исповедует последовательный маркизм; негодует против мировой буржуазии и всячески призывает распространять идеи маркзима в массы, скверное бытие которых в нынешнюю кризисную пору может помочь пробудить должное классовое сознание.

При всем этом доклад Бена был чрезвычайно интересен, и обрисованная им в нескольких энергичных мазках картина происходящего в мире обладала гораздо большей убедительной силой, чем разрозненные попытки анализа кризисных явлений, которыми наполнены СМИ. Стагнация мировой экономики, мнимый “рост” за счет спекулятивных операций, отказ государств от предоставления социальных благ, введенных после Второй мировой войны, сосредоточение 41% мировых богатств в руках 0,7% населения земного шара, сворачивание демократии в Греции под давлением “мирового сообщества”, неудовлетворенность американцев существующей двухпартийной системой и движение “Occupy”, самое крупное в истории человечества массовое движение в современном Египте (17 млн человек) — все эти явления, по мнению Бена, являются проявлениями кризиса и вместе с этим — предвозвестниками грядущей мировой революции.

Иными словами, перспективы мировой революции Бен оценивает с большим оптимизмом.

У Бена свое оригинальное понимание некоторых ключевых понятий. Например, под “пролетариатом” он понимает всех, кто работает за зарплату и не владеет средствами производства. Такое определение позволяет Бену сделать заключение, что пролетариат сегодня является более многочисленным, чем когда-либо за мировую историю. И что современная Европа (и Великобритания в частности) — общества преимущественно пролетарские.

Политическая программа у Бена вполне классическая — революция, захват власти пролетариатом и перевод предприятий в народную собственность. Все это мы проходили, и я не мог не поинтересоваться, каким образом докладчик планирует предотвратить превращение вождей пролетариата в то, во что они превратились, например, в современной КНР. Докладчик отправил меня читать Троцкого. Другие участники дискуссии считают, что современные интернет-технологии позволят сделать лидерство существенно более прозрачным, чем это было возможно сто лет назад и что в нынешних условиях пролетариат сможет держать своих руководителей под строгим контролем.

В целом, я искренне желаю Бену успехов в Великобритании, где его идеи могут помочь конструктивно переосмыслить кризисную ситуацию, запустить новый виток диалога о социальной справедливости и в ходе этого диалога прийти к обновленной модели общественного устройства. В то же время, я очень надеюсь, что идеи доброго радикала Бена и ему подобных не будут услышаны в тех относительно спокойных пока странах, где живут настоящие пролетарии, и где его розовые мечты обернутся потоками крови и адом для нескольких поколений.

Хочешь спасти ребенка? Спроси меня как

Впервые посетил мероприятие оксфордского филиала организации Giving What We Can (“Помогаем, чем можем”). В основе этой организации простая идея. Существует множество способов делать добро. Есть способы малополезные и обременительные, а есть эффективные и необременительные. В качестве меры эффективности удобно взять человеческую жизнь. Многие люди, например, согласятся, что спасти человека — это хорошо. Лучше — спасти ребенка. Еще лучше — много детей. А дальше идет чистая математика: организация, которая на наши 1000 рублей спасает жизнь десяти детей работает эффективнее, чем организация, которая за 100000 руб излечивает одного ребенка от насморка.

На вчерашнем мероприятии выступал Роб Мэтер, основатель проекта Against Malaria (“Против малярии”). По оценкам Giving What We Can и некоторых других аналогичных структур, Against Malaria — самая эффективная благотворительная организация в мире.

Сенегальские ребятишки
Сенегальские ребятишки

Идея в основе этой организации очень простая. Каждый день от малярии умирает 3000 детей. В год малярия уносит жизни 3 млн. человек. Все это происходит потому, что люди в малярийных регионах не защищаются от насекомых, переносящих заболевание. Если каждую ночь большинство людей в опасных районах будут навешивать над своими кроватями антимоскитные сетки, то жизненный цикл паразита нарушится, и малярия выведется. Цена вопроса — сетка стоимостью 3 доллара на каждую кровать.

Организация Роба Мэтера все поступающие деньги тратит на сетки. Если вы вносите 30 долларов, то на эти деньги будет куплено 30 сеток. Причем вы можете быть уверены, что сетки не только будут куплены, но и доставлены по месту и повешены над кроватями. Но вы за доставку, установку и контроль не заплатите ни копейки.

Это не значит, что организация Мэтера не занимается оргвопросами и логистикой. Да, они ведут переговоры с правительствами. Да, они собирают предварительные данные о количестве необходимых сеток. Да, они осуществляют простейший контроль над медработниками, чтобы те немногие из них, кому в голову лезут скверные мысли, ничего не воровали. Да, они проводят проверки по домам через полгода после начала проекта, чтобы убедиться, что сетки висят. Но за все это мы как спонсоры не заплатим ни копейки — Роб обещает все эти вопросы решить сам.

И что самое удивительное — он тоже практически ничего на это не тратит.

Пожалуй, самая интересная часть выступления Мэтера — рассказ о том, как ему удается проворачивать колоссальные проекты с минимальными затратами. Это выглядит почти невероятно по сегодняшним временам, но секрет успеха организации заключается в том, что люди готовы бесплатно помогать. Если цель и польза дела просты, понятны и прозрачны, то в помощи не отказывает практически никто. Поэтому в мире Мэтера удивительно много хороших людей.

В качестве примера Мэтер привел следующий видеоролик:

Неплохой ролик, снятый в аэропорту Gatwick (одном из самых загруженных в мире) командой профессиональных операторов и озвученный известным голливудским актером. Никто из них ничего за свою работу не получил.

Примерно так же Мэтер организовывает и работу в малярийных регионах на местах. Обойти дома и посчитать количество необходимых сеток — задача сложная, но вполне подъемная. И на местах всегда находятся помощники. И если процесс выстроен четко, то они делают свою работу хорошо. В результате дети перестают умирать. Благодаря Мэтеру и его организации, это происходит уже сейчас.

Иногда, впрочем, Мэтеру ставят палки в колеса. В одном из проектов правительство отказалось предоставлять организации Мэтера возможность организации рабоыт на местах и контроля за ходом исполнения проекта. Давайте, мол, нам сетки, а об остальном мы позаботимся сами. Мэтер на этих условиях работать не стал, но согласилась другая крупная международная организация. Сетки в нужном количестве были закуплены. Но до людей дошла только половина. А из дошедших развешена над кроватями была только часть. На проекте можно ставить крест и начинать все сначала. Но зато, в одну из соседних африканских стран была доставлена хорошая партия антимоскитных сеток по сходной цене.

О кастовой структуре Оксфорда

update: Иногда мне хочется пошутить, и, как назло, это желание приходит в самые неподходящие моменты и выражается в самых непрозрачных формах. В данном посте много странного юмора, и его ни в коем случае не следует воспринимать слишком серьезно.

Академический Оксфорд делится на касты, члены которых предпочитают не общаться с представителями других каст. Привилегированная каста — преподаватели и исследователи (research fellows), которые предпочитают не общаться со студентами за рамками учебного процесса. (Недавно в одном из старых колледжей по случаю ремонта столовой обеды временно подавали в другом зале, и fellows не успокоились, пока им не организовали специальный стол, поставленный на несколько сантиметров выше, чем столы студентов.) Следующая по привилегированности каста, как ни странно, — студенты бакалавриата (undergraduate), которые не общаются с магистрантами/докторантами (то, что обычно называется здесь словом graduate students, но на русский не переводится). Они составляют чуть больше половины от общего числа студенческого населения, отбираются преимущественно из британцев в ходе многоэтапной конкурсной процедуры с письменными экзаменами и устными собеседованиями и, по преобладающему мнению, в целом существенно умнее, чем магистранты и докторанты. Видимо, именно по этой причине они редко остаются в университете после получения степени, отправляясь работать в банки, финансовые компании и другие теплые места, где их встречают с распростертыми объятиями. Мы — наименее привилегированная и наиболее разношерстная каста. Нас набирают буквально со всего света, мы проходим менее строгий и менее формализованный отбор, хотя, как правило, обладаем сложившимися интересами и некоторой компетенцией в своей предметной области. В той или иной степени мы себя уже нашли, и поэтому мы готовы пожертвовать частью свободы для того, чтобы достичь приемлемых результатов по своей специальности. Этим мы коренным образом отличаемся от студентов бакалавриата, которым не терпится начать жить большой жизнью. Мы снисходительно смотрим на их юношескую горячность, они с непониманием косятся на наше добровольное отшельничество и увязание в академической трясине. Нам с ними не о чем общаться.

Библиотека Sackler Library, специализирующаясяна древнем Востоке, археологии и истории искусств
Библиотека Sackler Library, специализирующаясяна древнем Востоке, археологии и истории искусств

При этом университет в первую очередь существует для них, и нам приходится довольствоваться положением людей второго сорта. Магистранты и докторанты в смешанных колледжах живут на положении людей-теней: обедают дома, избегая появляться в обеденных залах, переполненных разбитными тинейджерами, а ранним вечером, когда еще нет одиннадцати, по одному возвращаются домой спать — пробираясь через толпы студентов бакалавриата, которые только выходят на ночную охоту. Поэтому магистранты и докторанты красивых старых колледжей часто сетуют на то, что в свое время не выбрали один из внешне менее импозантных, но гораздо более пригодных для жизни колледжей, приспосбленных исключительно для таких как они. Здесь никто на тебя не смотрит искоса, и здесь можно найти собеседников по душе, которые либо, подобно тебе, нашли себя в жизни, либо, подобно тебе, в ней разочаровались, удалившись в университет только потому, что уходить в монастырь нынче не в моде.

Но на самом деле, даже непривилегированная каста graduate students делится на две очень разнородные части: многие магистранты для мира еще не потеряны окончательно: им дают год или два, чтобы одуматься, прежде чем начинать писать докторскую — весьма сомнительное мероприятие, пройдя через которое редко кто остается тем же человеком, каким был до того. В последние недели каждого триместра магистранты переходят в режим работы без сна, готовясь к экзаменам; другие из них живут размеренно и спокойно спят первые два триместра, но перестают спать на третий, дописывая диссертацию, которая по уровню примерно соответствует нашим кандидатским. Тот, кто, пройдя все эти испытания, по-прежнему сохраняет желание заниматься академической работой, официально признается безнадежным и допускается к докторантуре. С этими людьми уже ничего не поделаешь, поэтому университет сводит свое вмешательство к минимуму, требуя за три года пройти лишь пройти две предзащиты и одну окончательную защиту. Где проходит все остальное время — совершенно непонятно, хотя говорят, что специалистов по естественным и точным наукам иногда видят в лабораториях.