Девяносто восьмой день

Одна из специфических черт китайских вокзалов (а также некоторых других общественных мест, включая коридоры в вузе) — наличие вместительных автоматов с горячей питьевой водой. По этой причине добрая половина путешествующих китайцев и посещающих занятия студентов обзаводится чашкой-термосом, куда можно с утра насыпать зеленого чая, а затем пополнять свежим кипятком по мере необходимости, совершенно бесплатно.

* * *

В поезде из Ухани в Юэян продавали перчатки из латекса и какие-то высокотехнологические стельки. Продавец перчаток демонстрировал прочность перчаток, надувая одну из них до размера маленького поросенка, однако перчатка напоролась на какую-то заостренную поверхность и взорвалась, в связи с чем демонстрация была повторена на другой перчатке — на этот раз успешно. Все продавцы одеты в формы сотрудников железных дорог, торговля совершенно легальна. К счастью, за весь переезд в сотню километров они беспокоят всего раз или два.

В вагоне читал журнал на китайском — один из способов привлечь любопытство окружающих. Познакомился с тремя средних лет предпринимателями из Шаньдуна, которые ездили в Ухань в командировку, а остаток времени решили посвятить путешествию по соседней провинции Хунань. Несмотря на то, что меня в Хунани интересовал только крайний ее север, примыкающий к озеру Дунтинху, на протяжении полусуток наши маршруты совпадали. В такси один из них представил меня водителю как “умеющего немного говорить и немного понимать” по-китайски. Уже недурно.

Дунтинху величественно. Назвать его красивым, наблюдая за скрывающейся в тумане водной поверхностью, было бы не совсем честно. Возможно, оно и предстает таким из каких-то других мест или в какое-то другое время. Но оно огромно, постоянно оживлено десятками грузовых барж. Если в современном Китае искать что-то ему поэтическое, исключительно ему присущее, наверное, это будет примерно такая поэзия: масштабов и движения. На любителя, конечно.

На фоне Дунтинху

Туристический центр Юэяна — парк над озером с пагодой, вдохновлявшей множество китайских поэтов еще с танских времен. Разумеется, пагода неоднократно перестраивалась, и в парке можно ознакомиться с довольно большими и изящно выполненными макетами, реконструирующими внешний вид пагоды танского, сунского, юаньского времени. Внизу каждого макета прикреплена табличка, в которой приведены источники, использованные при реконструкции. Практически во всех случаях присутсвует такой источник как “традиционные архитектурные приемы периода”. Боюсь, что в паре случаев этот источник был если не единственным, то основным.

Во время обеда меня хотели угостить. Пришлось играть в китайскую вежливость. Выложил деньги на стол и объявил их не своими. Помогло.

После Юэяна нужно было вернуться в Хубэй. Дорога идет через Янцзы, но в этом месте водители предпочитают не делать крюк, и проезжают по проселочным дорогам до парома, а на другой стороне — вдоль бедных, серых и изобилующих мусором деревень с двухэтажными кирпичными домами, многие из которых стоят на сваях над оросительной канавой, тянущейся вдоль дороги.

В ожидании парома

Деревни тянулись до ночи, после того как стемнело, мы продвигались уже преимущественно по городской местности. Поначалу я думал, что мы уже приближаемся к конечному пункту, городу Цзинчжоу, но до него было еще далеко. А то, что было вокруг — это, видимо, бывшие деревни, превратившиеся в полугорода в условиях перенаселенности долины Янцзы.

Advertisements

Девяносто седьмой день

В Ухани Ухане городе Ухань (попробую писать так, пока не выясню, наконец, как правильно склонять) недавно были первые заморозки. Зеленая клеверная масса на одном из повстречавшихся газонов чуть-чуть тронулась черно-серым. Встречаются пальмы, очень много платанов, листья которых не так давно перестали быть зелеными и еще держатся на ветках.

16 декабря по-уханьски

На вокзале позавтракал парой пирожков на пару с соевым молоком и купил пиратский даблминт: в отличие от настоящего, он был завернут в неаккуратно отцентрированную бумажку, разваливался во рту на мелкие куски и создавал жуткий приторный аромат, почувствова котороый я выбросил всю купленную упаковку в мусорный брак напротив того места, где его купил.

Невдалеке от вокзала расположен городской музей — громадное здание пирамидальной формы (кажется, в Китае это самая популярная форма для масштабных музеев). Что расположено внутри — так и осталось загадкой. Беда в том, что открывался городской музей в 10 часов, а поезд мой прибыл с самого раннего утра. Бродить в окрестностях вокзала и лишать себя удовольствия пораньше увидеть Янцзы я не мог.

По утрам стоит довольно сильный туман и смог, хотя ближе к полудню и становится чуть яснее. Здания в Ханькоу (раньше — отдельный город, теперь — историческая часть города) с учанской (еще одна часть, куда я и прибыл) стороны видны лишь в общих чертах: без цветов и деталей. Добираясь до парома, познакомился с уханьскими улицами: изогнутыми, неряшливыми, с маленькими магазинчиками, вывешенным над дорогами на веревках бельем, рыбой и овощами.

Главная историческая достопримечательность города — пагода желтого журавля, расположенная на гребне немного поднимающегося над городом холма. В парке у пагоды растут коричные деревья, и желающие убедиться в том, что они по-настоящему коричные, могут отщепить кусочек из углубления, проделанного другими любопытными (кора на поверхности не имеет аромата). Собственно, пагода — новодел, но как и большинство других китайских пагод, эта хранит свой дух и имя, переживая множество перестроек-реинкарнаций. Любопытно, что в каждом новом исполнении пагода постоянно росла и увеличивала число этажей. Сейчас их пять, и если режиму КНР суждено когда-либо прекратиться, надо понимать, сменивший его режим добавит Пагоде желтого журавля еще этаж или два.

Паром через Янцзы стоит 1 юань. Для того, чтобы сесть на паром, нужно купить билет в билетной кассе, пройти два шага, вручить билет контролеру и далее уже спокойно спускаться вниз шагов на 100 к месту, где пассажиры за оградой ожидают приплыва парома. То, что на обслуживание моего скромного юаня потребовалось целых два рабочих места, где-нибудь в другой стране показалось бы удивительным. Здесь — привычным.

Место впадения Ханьшуя в Янцзы

Рядом с нашим паромом по мутно-зеленой воде Янцзы плыли здоровенные баржи и маленькие рыбацкие лодки. Изредка попадались хилого вида водоросли. Сам факт наличия рыбацких лодок (а значит — и рыбы в воде) обнадеживает, но в целом Янцзы не так чиста, какой бы ее хотелось видеть.

На Ханькоуской стороне, там, где раньше располагалась русская концессия, есть русская церковь, заботливо отреставрированная китайцами, кажется, под ночной клуб — проверить не удалось, т.к. улица, на которой она расположена, закрыта с обеих сторон на восстановление (это нормально — все большие китайские города, не исключая Пекина, временами напоминают большие стройки).

Бродя по улицам, дошел до ворот Ци И мэнь (что-то вроде “Ворот усиления чувства долга”). Не стоило через них проходить: со стороны улицы они выглядят живописно и неплохо подновлены, но если пройти насквозь, то выходишь в кусты. Очень символично, конечно.

Но самое симпатичное в Ухани — университет. Кампус, выстроенный еще в гоминьдановские времена, солидный вид которого у меня лично ассоциируется со словом “дореволюционный” — видимо, оно применимо не только к нашим реалиям. Венец кампуса — холм со старой библиотекой; сейчас это помещение для самостоятельной подготовки студентов. От вершины холма к подножию с одной стороны спускается здание со студенческими общежитиями, чрезвычайно удачно вписанное в рельеф и благодаря этому совместившее европейскую кирпичную многоэтажность с китайскими внутренними дворами-галереями. А весной здесь цветет сакура, специально привезенная в те старые времена из Японии.

Уханьский университет. Внутри старой библиотеки

Собственно, знакомил меня с университетом китаец, студент первого курса тутошнего факультета правоведения (самого престижного, но работу все равно найти нелегко). Говорили по-английски, потом перешли на китайский. Славный общительный малый из Чунцина, подаривший мне местный журнал, показавший место, где хорошо готовят местную “сухую лапшу” (мне кажется, это игра слов, т.к. “сухое” ощущение создается за счет печеночного соуса, а “печень” по-китайски звучит точно так же, как и “сухость”) и где-то во время этой прогулки потерявший рукавицу. Активист по натуре, немного страдающий из-за того, сколь мало современные китайцы дорожать своим древним конфуцианско-даосским наследием. Такие люди симпатичны во всех странах — в России бы он ратовал за возвращение к культурным истокам и рост уважения к классической русской культуре. Если бы не стал скинхедом, конечно.

Пятый день

Китай меняет людей. Окружение русской культуры — очень взрослое, суровое, отчасти жестокое. В ее рамках взрослые люди принимают нейтральную и серьезную общественную личину и замыкаются в себе.

В Китае такого нет. В той мере, в какой взрослый человек хочет быть ребенком (а это желание возникает у всех) — он может себе это позволить, не входя в противоречие с обстановкой. Отсюда невероятная популярность тутошних детских по существу радостей, в атмосферу которых так легко погрузиться. Жизнь становится проще и легче, а забот меньше.

Сдавали экзамен. Справа сидел поляк из Жешува, который вообще не знал ничего по-китайски. Лист с вариантами ответов он заполнял по принципу лотерейного билета. Справа сидел японец, щелкавший как семечки самые трудные для меня задания по аудированию, но почему-то немного застрявший на иероглифике — на них он то и дело пускал в ход ластик.

Завтра результаты, послезавтра — распределение по группам, на следующий день после этого — учеба.

* * *

Днем слушали информацию о получении виз от девушки-полицейского, которая сначала поприветствовала нас на весьма приличном английском, а далее обращалась к нам исключительно по-китайски через переводчицу. Переводчица пробовала себя в этом качестве впервые в жизни: английские фразы теряли в весе по сравнению с китайскими примерно в три раза, и смысл оригинальных реплик доходил до нас порой лишь во фрагментах (что вынуждало девушку-полицейского время от времени поправлять своего переводчика). Помимо вопросов, связанных с визами, нам говорили о том, как следует себя вести в Китае. Мы не должны слишком много пьянствовать, ездить без прав, терять паспорта, заниматься проституцией и т.д. — каждое такое предостережение девушка-полицейский старалась подкрепить убедительными примерами из практики работы с иностранными студентами. Несколько раз она повторила, что не хотела бы встретиться с нами при подобных обстоятельствах. Это заставило довольно остро прочувствовать своеобразие того образа жизни, в который нам предстоит окунуться.

Помимо прочих предосудительных деяний, нам было рекомендовано не проповедовать китайцам незаконных религиозных учений. Из соображений гуманизма — мы-то уедем, а обращенным в запрещенную религию китайцам в этой стране оставаться и жить… Звучало очень просто и убедительно.

* * *

К озеру Вэйминху я сегодня подходил четыре раза. Один раз днем, когда мы его обошли кругом с фотоаппаратами, другие — вечером, когда мы его объезжали на велосипедах.

Одна из самых характерных картинок этого озера, встречающихся каждый вечер — группы людей до десяти человек, поднимающих в одинаковом жесте мобильные телефоны с фотокамерами, чтобы снять одну и ту же подсвеченную огнями башню-пагоду, сфотографировать которую без штатива и более-менее серьезной камеры невозможно в принципе. Удивительно, что люди нисколько не смущаются своей одинаковостью и неоригинальностью: мысль о том, что смазанная фотография в моем телефоне, идентичная такой же фотографии в телефоне моего знакомого, уже нисколько не сможет обогатить наш мир — никому из них даже не приходит в голову.

Пагода на озере Вэйминху. Пока у меня нет штатива, сфотографировать ее не удастся

Несколько дальше на берегу того же озера четыре старушки сидели на склоне берега и что-то от души распевали. Это уже не первая для меня песня на берегу университетского озера — накануне примерно в том же месте я встречал трех людей в форме, которые тоже пели и смеялись, возвращаясь откуда-то на велосипедах.