История русско-китайских отношений: взгляд оксфордского исследователя из Сингапура

Линь Юэсинь (Рэйчел Линь) – докторант исторического факультета Оксфордского университета, закончившая магистратуру и бакалавриат по российским и восточноевропейским исследованиям в том же университете. В своей диссертации Юэсинь рассматривает проблему национализма в китайской диаспоре на русском Дальнем Востоке во время Гражданской войны 1917-1920 гг. Ее также интересуют российская и советская имперская история, китайские военно-полевые режимы, история республиканского периода, транскультурные исследования и исследования диаспор. Юэсинь родилась и выросла в Сингапуре.

Можешь ли ты вспомнить какой-то решающий момент в жизни, который привел тебя к твоей текущей специальности?

Юэсинь (Рэйчел) ЛиньТо, чем я занимаюсь – это история китайцев в России; сегодня все больше людей рассматривают ее как часть китайской истории. Причина, по которой я выбрала эту область, чисто тактическая: я свободно читаю по-китайски, а таких людей на нашем факультете немного. К тому же, меня всегда поражала Россия – “Россия” в широком смысле слова. Я много раз спрашивала себя, откуда у меня этот интерес, и боюсь, что четко ответить не могу. У меня нет родственников в России, моя семья никогда с Россией не была связана, до приезда в Великобританию у меня не было русских друзей, и мне никогда не приходилось встречаться с русскими в Сингапуре, поэтому я на самом деле не знаю, откуда это взялось!

В детстве у меня был интерес к истории Германии – наверное, уже в начальных классах, когда мне было 11-12 лет. Мы проходили текст – один из тех, по которым преподают историю Второй мировой войны и Холокоста. Когда я это прочла, я была поражена. Текст был прост и доступно написан, но описанный в нем мир был удивительно непохож на все, с чем я была знакома. Речь шла о мальчике, который рос в очень утонченной культурной среде, и с расстояния в 50 лет и несколько тысяч километров впечатление было очень сильным. Разумеется, дело отчасти в том, что все книги, которые мне приходилось читать до этого, были написаны про пауков и поросят – если это, конечно, не были какие-нибудь страшные народные сказки. Таким образом, я стала интересоваться Германией и Второй мировой войной, а этот интерес естественным образом приводит к противоположному концу Европы. После истории про мальчика я стала читать исторические книги уже ради собственного интереса. Была одна книга по военной истории, где рассказывалось об осаде Сталинграда и других кровавых сражениях Второй мировой… Все это сильно меня растормошило. Примерно в это время мы проходили в школе китайский учебник с историями для детей, и в одной из этих историй рассказывалось, как это ни странно, о партизанской войне в Беларуси, о мальчике со свирелью, который помог расправиться с одной из немецких Einsatzgruppen. Несмотря на очень юный возраст, мальчик предстает в этом рассказе как закаленный в боях боец, и становится понятно, что все следующие немецкие отряды ожидает та же печальная участь. Что-то в этом рассказе меня поразило, и с этого момента я стала читать русские романы. Кроме того, я играла на скрипке, слушала довольно много классической музыки, и почему-то мне нравились именно русские композиторы. Таким образом, основной фокус моего внимания переместился с Германии на восток, где и остается до сих пор.

Юэсинь (Рэйчел) ЛиньВозможностей заниматься русским языком в Сингапуре было немного. В некоторых сингапурских школах в 13 лет разрешают изучать третий язык в дополнение к английскому и родному языку: китайскому, малайскому или тамильскому. Предлагают на выбор французский, японский, немецкий или малайский (для кого он не родной). Я выбрала немецкий, но мне всегда хотелось также выучить русский. Поэтому я купила один из самоучителей Berlitz, попыталась выучить алфавит и потерпела полный крах. Однако этот интерес сохранялся где-то на заднем плане, пока я не поступила в Оксфорд на бакалавриат на исторический факультет. В первый год у нас был курс по выбору по истории Германии, основанный на работе с немецкими источниками, и мне он чрезвычайно понравился. На второй год была возможность взять двухгодичный спецкурс по Русской революции, выстроенный аналогичным образом: предполагалось изучение русского языка на материале исторических источников. Я до сих пор помню электронное письмо, которое тогда разослали студентам: мол, мы вводим новый спецкурс в этом году, и мы понимаем, что по-русски читать умеют не все, поэтому за один год мы доведем вас до уровня, необходимого для чтения источников. Я понимала, что выбор этого курса равнозначен самоубийству – если я его возьму, то все остальные мои занятия пойдут под откос. И тем не менее, я знала, что именно так и поступлю. Это была пытка, конечно же, но каким-то образом мне удалось ее пережить, а на второй год у нас были индивидуальные tutorials с преподавателем, где мы обсуждали русскоязычные источники, и это было невероятно здорово. Как и предполагалось, моя успеваемость по другим занятиям сильно упала; ближе к выпускным экзаменам я ругала себя всеми возможными выражениями; по ночам мне снились русские слова, значения которых я пыталась запомнить днем и которые не хотели покидать меня даже во сне. Но в долгосрочной перспективе я об этом решении не жалею.

Как исследователь-историк, как бы ты себя охарактеризовала: ты смотришь на объект своего интереса с запада или с востока?

В целом, мой подход основан на пост-колониальной теории. Помню, когда я училась в магистратуре, мы рассматривали проблему русской идентичности, и я обнаружила, что многие студенты на семинарах видели все в западной перспективе: североамериканской, британской или западноевропейской. В частности, я никак не могла согласиться с тем, как они проводили различие между нацией и империей. Западноевропейское понимание “нации” и “империи” предполагает четкое деление на метрополию и – в буквальном смысле слова – заморские территории. Разумеется, такая схема предполагает колоссальную разницу между метрополией и колониями, в то время как в случае Российской империи ситуация обстояла совершенно иначе. И тогда многие западные ученые восклицают: о, перед нами что-то очень странное! При этом они склонны рассматривать российскую имперскую систему как какой-то исключительный случай или как что-то недоразвитое, не дошедшее в своем развитии до западной имперской модели. При этом они забывают, что те же слова можно сказать о множестве азиатских империй: самый известный пример – это Китай, но есть также Индонезия и Индокитай. И когда на семинарских занятиях я говорю, что французская колониальная империя – это, конечно, хорошо, но давайте также поговорим об империи китайской, – то в комнате воцаряется полная тишина, и выясняется, что присутствующие ничего не знают и никогда о таких параллелях не задумывались. Они могут только сказать: “Ага, спасибо, интересно”. На мой взгляд, эта черная дыра – очень странное явление, особенно в свете того, что сегодня так популярна идея компаративных исследований в истории и политологии. Однако Китай, Индия и Юго-Восточная Азия при этом даже не рассматриваются.

Юэсинь (Рэйчел) ЛиньНедавно я была на конференции, где один исследователь представил раннюю версию работы на тему административной системы в дореволюционном Тамбове. Докладчик сообщил, что, вопреки распространенному мнению, в Тамбове чиновники работали очень хорошо, поскольку их постоянно переводили с места на место и в управлении ими использовались элементы меритократии. Например, если чиновник происходил из одного уезда Тамбовской губернии, то работать в этом же уезде ему не давали, и эта мера делала невозможным распространение коррупции. Однако любой человек, мало-мальски знакомый с административной системой Китайской империи, скажет, что такие меры коррупцию, увы, не останавливают. То есть, в идеальном случае, конечно, они ее побеждают, но на практике почему-то не выходит. Во время обеда я поблагодарила докладчика за выступление, заметив, что многие из отмеченных им административных механизмов близко воспроизводят систему управления имперского Китая, и что коррупцию они побеждают далеко не всегда. И тогда он в полном изумлении посмотрел на меня и воскликнул: “Правда? Я об этом даже не знал!” Примерно такие случаи я имею в виду, когда говорю о компаративных проектах, в которых Россия сопоставляется, скажем, с Германией, но никогда не предпринимаются попытки посмотреть дальше на восток. И мне бы хотелось стать тем человеком, который наконец встанет и заявит, что так дальше нельзя.

Можешь ли ты назвать основную проблему или основной вопрос, который ты пытаешься решить в своей работе?

Мне кажется, что в изучении истории Российской империи сейчас преобладает тенденция, когда Россию больше не изображают как тюрьму народов, но при этом уходят в противоположную крайность. То есть, признается, что Российская империя была не самым счастливым местом на свете, но люди там сосуществовали, учились друг у друга, изучали языки друг друга и создавали смешанные языки-пиджины, появлялись новые традиции кулинарии, новые формы одежды и т.д. Согласно этому нарративу, люди часто воспринимали более, чем одну культуру, и это касалось не только великороссов, которые переселялись на окраины империи, но также и колонизированных народов, происходящих из Центральной Азии, Кавказа, Сибири или Дальнего Востока. Так вот, иногда мне кажется, что эта тенденция зашла слишком далеко, и одна из проблем связана с тем, что исследователи зачастую рассматривают все в западной перспективе. Например, они не всегда понимают, что определенную роль здесь играет динамика властных отношений. Когда ты Арсеньев и ты пробираешься сквозь неосвоенные территории с оружием в руках, чувствуя за плечами всю мощь Российской империи, то ты можешь сказать, что совершенно очарован буддизмом, без ума от коренных народов, и что тебе очень жаль, когда они умирают. Однако когда ты сам представитель одного из коренных народов и когда ты видишь вооруженных людей, которые приезжают откуда-то на своих поездах, сходят с них и спрашивают, как поживаешь – не всегда в самой дружелюбной манере, – то те же отношения воспринимаются совершенно иначе. И эта динамика властных отношений принимается во внимание далеко не всегда.

Другая вещь, на которую часто не обращают внимания, – человек может позаимствовать определенную практику преобладающей культуры, но при этом сохранить множественность идентичностей. Я стараюсь показать, что, с одной стороны, есть определенное китайское присутствие на российском Дальнем Востоке, что они заимствуют русские слова и в какой-то степени сотрудничают с русскими, принимают русские имена, обзаводятся русскими партнерами по бизнесу или, если они преступники, – русскими сообщниками, но при всем этом они всегда резко себя противопоставляют русским, называя себя китайцами и не испытывая ни малейших сомнений по поводу своей принадлежности к китайской общности. А иногда они пишут своему правительству, заверяя, что ничем не отличаются от своих собратьев на Великой Китайской равнине, и что их пребывание в России совершенно не означает, что они в чем-либо другие. И делают они это не только для того, чтобы получить деньги от правительства, хотя это действительно бывало. Иногда они, напротив, пишут правительству, что готовы собрать определенную сумму денег, чтобы на Дальний Восток прислали войска для их защиты, или, если китайское правительство пожелает отправить корабль вверх по Амуру, то они готовы оплатить расходы. То есть, они вполне однозначно демонстрируют свою готовность не только упрашивать правительство, но и активно ему содействовать. Таким образом, я пытаюсь привести все это к некоторой золотой середине, признавая, что, с одной стороны, Российская империя не была местом невыносимых страданий, – китаец вполне мог туда приехать, обеспечить себя и заработать куда больше денег, чем на родине, избежав при этом голода, войны и гнета военно-полевых режимов. Однако при всем этом отнюдь не возникала чудесная китайско-русская идентичность, которая выходила бы за пределы собственно китайской идентичности или за пределы государственных границ. Подобного рода безумные теории часто озвучивают люди на Западе, представления которых основаны на специфическом понимании наций и государственных границ, которое не всегда можно перенести на другие регионы.

Между русскими и китайцами не раз возникали довольно печальные конфликты. Какого рода эмоциональный и интеллектуальный отклик вызывают в тебе подобные события?

Это сложный вопрос. В данном случае отклик эмоциональный и интеллектуальный очень различаются. Будучи сама хуацяо и имея родственников, придерживающихся вполне хрестоматийного китайского шовинизма, а также переживших японское вторжение и связанные с ним события, я всегда буду испытывать сильный эмоциональный отклик на некоторые фразы и слова. И когда я читаю источники, где люди пишут эмоционально насыщенным языком, призывая спасти нацию или выражая готовность умереть за Китай, мне трудно этому не сочувствовать, не испытывать воодушевления и не говорить себе, что, мол, вот оно, ради чего я всем этим занимаюсь! Но в интеллектуальном плане я осознаю, что такой отклик не является взвешенным и рациональным. Работая с литературой, в значительной мере написанной учеными из КНР с известным набором предубеждений, мне часто приходится читать вещи вроде: “Транссибирская железная дорога была построена на костях китайских рабочих”. Когда я это читаю, то я осознаю, что здесь хватили через край, но эмоционально я сопереживаю страданиям людей. Я отдаю себе отчет в степени человеческих страданий и ожиданий, и все эти слова и выражения непосредственно задевают меня за живое – но не в интеллектуальном отношении.

Поддерживаешь ли ты контакт с кем-либо из китайских коллег и есть ли у тебя намерение плотнее интегрироваться в научную среду КНР?

У меня нет рабочих контактов в континентальном Китае, хотя есть на Тайване. Причина, по которой так сложилось, носит довольно иррациональный характер: хотя я с уважением отношусь к научным работам, которые создаются на материке, у меня есть определенные предубеждения относительно участия в академическом сообществе КНР. Мне очень интересно читать, что они пишут, а в будущем мне было бы интересно переписываться с коллегами, работающими в моей области, но поступление в китайский университет на постдок или на постоянную работу для меня связано с некоторыми непреодолимыми трудностями.

Юэсинь (Рэйчел) ЛиньПричина, по которой я так поступаю, опять же, весьма иррациональна. Впечатления моих друзей – сингапурских китайцев, которые учились в континентальном Китае, – довольно неблагоприятны. Я не знаю, связано ли это с их собственным поведением или с теми университетами, где им приходилось учиться, но однозначно положительных отзывов об обучении там я не слышала. Возможно, они изначально приезжают, ожидая, что их будут воспринимать как друзей, товарищей и братьев. При этом они недооценивают культурную дистанцию между современным Китаем и диаспорой и не принимают во внимание некоторые предубеждения и различия во взглядах, которые сформировались по обеим сторонам.

Учитывая, что ты в основном получала образование в западной среде, как ты оцениваешь нынешнее состояние китайской науки по своей теме?

Когда мне кажется, что я в общих чертах разобралась в каком-то вопросе и хочу понять, что об этом думают другие исследователи, найти англоязычных авторов бывает очень трудно. Я видела несколько таких работ, и практически все они очень плохого качества. Поэтому я чаще обращаюсь именно к китайским публикациям. Разумеется, есть градации. Например, если говорить о литературе на тему Ихэтуаньского восстания, то она по-прежнему будет весьма узкопартийной. Однако китайские исследования на тему Харбина или русского присутствия в Маньчжурии приобретают все более умеренный характер и, на мой взгляд, все более заслуживают доверия. Теперь уже никто не будет говорить, что русское присутствие в Харбине – это чужеродный наносной слой на уже сложившемся китайском городе. Современные ученые соглашаются, что русские построили Харбин и придали ему и северо-восточным областям в целом определенный культурный колорит, организовав там школы, работу религиозных учреждений, транспортную инфраструктуру и т.д. Таким образом, они потихоньку признают, что русское присутствие не было однозначно вредоносным. Однако в некоторых вопросах, таких как уже упомянутое мной Ихэтуаньское восстание и события 1905 г., оценки по-прежнему весьма однобоки. Но, несмотря на предвзятость, мне все чаще кажется, что приводимые ими факты и источники вполне заслуживают доверия, и лишь в интерпретациях они склонны к преувеличениям.

Ты упомянула о том, что в китайской научной среде в последние годы прослеживается конструктивная перемена настроений. Наблюдается ли что-то подобное в российской науке?

Мне кажется, что изменения в российской науке действительно прослеживаются. Эти изменения можно разделить на два вектора: обнадеживающий и тревожный. Обнадеживающий вектор связан с заимствованием определенных понятий из западной науки. Об этом я упоминала, когда говорила о транснациональном смешении и размытии границ. Сегодня в России уже есть люди, которые приступили к изучению истории русской периферии в опоре на эти понятия. Подобные заимствования породили ряд чрезвычайно ценных работ на основе документов из провинциальных архивов, смотреть в которые раньше никому даже в голову не приходило, и результаты совершенно ошеломляют. Например, недавно была опубликована работа о контрабандных сетях на русском Дальнем Востоке в позднеимперский период, основанные на архивных записях владивостокской полиции. Для меня такая работа представляет очень большую ценность. Есть также работы о сезонных рабочих, в которых данные источников обобщены в очень творческой манере. Что касается тревожного вектора, то он связан с националистически настроенными исследователями, которые, испытывая страх по поводу демографической ситуации на Дальнем Востоке и в Восточной Сибири, начинают заниматься наукой, будучи движимы этим страхом. Мне вспоминается одна работа по восстанию ихэтуаней, которую я читала в прошлом году и которая мне показалась очень предвзятой. Суть ее сводилась к тому, что, мол, ни в чем нас не нужно обвинять, все проблемы были связаны с ошибками в коммуникации, и мы никогда не собирались убивать китайцев в Благовещенске. Я понимаю такую аргументацию, но при этом масштаб проблемы в ней явно недооценивается.

Есть один российский ученый, который изучает китайские сообщества на Дальнем Востоке по модели “государства в государстве”. Вся его теория заключается в том, что китайцы не поддаются управлению, они не хотят взаимодействовать с российской государственной системой, они во всем поступают по-своему, организуют тайные общества, а поскольку все они на одно лицо, то, вероятно, все они ходят по одним и тем же пропускам. Я согласна, что эта точка зрения полезна для поддержания баланса с китайским нарративом, согласно которому мы все святые и хорошие, помогаем строить города в России, а русские нас в ответ обвиняют и говорят, что мы ужасны. Но понятно, что истина где-то посередине: с одной стороны, среди китайцев действительно распространено неуважение к закону и стремление к замкнутой общинной самоорганизации. С другой, если русские чиновники не говорят по-китайски, а ты по-русски, то, наверное, можно задуматься о том, чтобы организовать какой-то слой посредников, если уж напрямую взаимодействовать не получается.

Юэсинь (Рэйчел) ЛиньКажется, оба упомянутых мной вектора восходят к тому моменту, когда российские историки пытались просто разобраться в том, что происходило сто лет назад. Существует массив работ, полностью посвященных статистике, ведь до некоторого времени мы не имели никакого представления о статистических данных. И теперь, когда мы определили, с известной погрешностью, что там происходило, появились, с одной стороны, транснациональная и транскультурная интерпретация, а с другой – националистическая интерпретация.

Есть ли вероятность, что российские и китайские ученые объединят усилия и будут совместно изучать русско-китайское пограничье?

Очень хотелось бы на это надеяться. Вообще, увидеть это воочию – моя мечта. Мне кажется, что в какой-то степени это уже произошло. Российские ученые часто приезжают в Китай, а китайцы приезжают в Россию, встречаются друг с другом на конференциях… В полной мере это пока не состоялось, на мой взгляд, по той причине, что в роли посредников по-прежнему выступают западные ученые, которые организуют конференции. Хотя западным ученым  часто бывает трудно достучаться до одной из сторон из-за языкового барьера. В то же время, сотрудничество японских и российских исследователей, организованное через западных посредников, на мой взгляд, ведется очень успешно: недавно вышло несколько очень интересных публикаций по итогам совместной конференции на тему российского Дальнего Востока, где работы японских и российских исследователей прекрасно дополняют друг друга. С китайскими учеными такого сотрудничества, насколько могу судить, пока не получается. Я думаю, что мы к этому идем, но пока что качественных сдвигов не заметно.

Сто третий день

В Пекине как будто бы не бывает холоднее, чем сейчас. По ночам -12, днем немного теплее, но вчера дул ветер, редкий в Москве зимой, от которого становилось ощутимо холоднее, чем зимой на родине. Снега нету, просто холодно и сухо. Посетителей на занятиях в таких условиях тоже немного.

* * *

Ощутимо легче говорить по-китайски после путешествия. Возможно, влияние живой среды, возможно — регулярного режима сна и бодрствования во время путешествия.

* * *

Во время обеда в корейском ресторане одногруппники обсуждали будущее и перспективы работы. Кореянка с американским гражданством думает о перспективах трудоустройства в Австралии, а кореянец с гражданством австралийским — о перспективах трудоустройства в Китае. Он молод (21 год), она на шесть лет старше и советует молодому не пренебрегать возможностями полубесплатного (250 долл.) трудоустройства ради накопления трудового стажа. Теперь мне кажется, что собственное будущее для студентов больших стран Запада — такая же загадка, как и для наших.

Сороковой день

Вечером встречался с Валей, русисткой с тутошнего факультета русского языка. Она выкроила ради встречи свой перерыв на ужин с 6.15 до 7 часов вечера перед парой по экономике (начало занятий — в 8 часов утра). Девушка родилась и выросла в Пекине, на русский язык пошла потому, что не получилось попасть на испанский. Ей трудно: пока путается в числах, сравнительных конструкциях, согласовании слов (впрочем, в последнем мы и сами путаемся) — но уже говорит и, напрягшись, может объясниться. Если учесть, что за плечами у нее только один год изучения языка, результаты очень и очень хорошие.

Китайские студенты в Пекинском университете вообще живут трудной жизнью. Помимо всего прочего, каждый день по правилам им нужно заниматься спортом (на практике бедняжки только успевают подойти к зданию спортзала и провести карточку по считывающему устройству для того, чтобы отметиться), в 10 часов общежитие закрывается и по правилам запрещается его покидать. Плюс к тому, четырехместные номера и душевые комнаты в расстоянии нескольких сот метров ходьбы от места проживания.