Как японцы изучают Древний Китай

Как японцы изучают Древний Китай

Место в Токийском университете, куда меня приняли на полгода, называют последним оазисом академического востоковедения в Японии. Это небольшое преувеличение. Востоковедение в Японии хотя и пережило свои лучшие дни, по-прежнему пребывает в хорошей форме, и незнание японского остается ощутимым минусом для людей, занимающихся, скажем, буддизмом или традиционным Китаем. Институт восточных культур (Тоё бунка кэнкюсё 東洋文化研究所) — исследовательская структура, и сотрудники института не обременены преподавательской работой. В институте проводятся лишь занятия с магистрантами и аспирантами, а также семинары на экзотические темы: от словарей индийской эпиграфики до истории маркетингового позиционирования Japan Airlines на американском рынке в 50-90-е годы. Но большую часть времени сотрудники института тихо работают в кабинетах. Здесь можно полностью уйти в научную работу, не рискуя при этом прославиться чудаком или отшельником.

Институт восточных культур Токийского университета
Институт восточных культур Токийского университета

Вся эта роскошь — пережиток относительно недавней, но уже прошедшей эпохи, когда Япония собиралась стать если не ведущей мировой державой, то уж по крайней мере стать во главе Азии. История академического востоковедения во всем мире тесно переплетена с политикой, и наш институт, основанный, между прочим, в 1941 г., тоже не исключение: как это было с Россией и Британией, в Японии востоковедение тоже исторически связано с имперским проектом. Представить себе зарождение такой традиции в сегодняшней Японии невозможно, но сохранение доставшейся в наследство от имперской эпохи академической традиции — дело чести. Поэтому научная ценность японского востоковедения будет оставаться высокой, даже если его задачи будут все больше расходиться с интересами нынешнего японского государства.

Восточное востоковедение

Японское востоковедение — вещь занимательная. Восток, как известно, — благообразный термин, которым мы привыкли маскировать свою лень и невежество. Так мы (европейцы, выросшие в среде христианской культуры) привыкли называть тех жителей Старого света, которых мы плохо понимаем и, положа руку на сердце, особо понимать не хотим, предпочитая оставлять это занятие профессионалам. То, что между народами, которые мы привыкли относить к Востоку, нет ничего общего, нас особо не беспокоит. Тем смешнее, когда слово “Восток” начинают всерьез использовать люди, которых мы привыкли причислять к этой категории. Именно это и произошло с японцами, воспринявшими европейскую систему знания в конце XIX в., когда ее не было принято подвергать сомнению ни в самой Европе, ни за ее пределами. Вместе с ней японцы переняли и смешную веру в Восток, восприняв ее с той серьезностью, которая возможна лишь в ситуации плохого перевода, когда пустячную реплику принимают за выстраданную мысль, а анекдот — за догму. В отличие от тех же китайцев, которые делят мир на Китай и Запад, не обращая особого внимания на все остальное, японцы согласились с нами, что они являются частью Востока, а следовательно их миссия — Восток объединить, возглавить и сделать равноценным соперником Западу. Такова, в общих чертах, культурная прелюдия событий на тихоокеанском театре Второй мировой войны, которые приняли бы другой ход, если бы в своей привычке навешивать ярлыки мы вели себя чуточку разборчивее и ответственнее.

Война давно отгремела, но традиция продолжает жить. И хотя английское название института было изменено после того, как слова от корня ‘orient’ в английском (особенно американском) языке стали считаться неприличными, японское название — а с ним и специфическая востоковедная сущность организации — остались прежними. Специалисты по Японии работают здесь на равных с другими востоковедами, и это говорит о многом. Впрочем, “Восток” продолжает жить в Японии не только в академической науке. Например, если поискать информацию о стипендиальных фондах, предлагающих финансовую поддержку иностранным студентам в Японии, то легко обнаружить, что значительная часть этих фондов ориентирована на выходцев из азиатских стран, не исключая мусульманских. Таким образом, идея об особой ответственности Японии за народы Азии никуда не исчезла, и в этом Япония чем-то напоминает Польшу, которая продолжает ощущать своеобразную ответственность за судьбы народов Украины и Беларуси.

Соседи

Исследователей-постдоков, к которым меня здесь в порядке исключения приравняли по статусу, здесь помещают в офисах с перегородками по шесть человек в каждом. В моей комнате одна исследовательница занимается китайской археологией, одна — устной историей ритуала по вызыванию дождя в современном Китае, а один дружелюбный арабист — исламской религиозной мистикой. Кроме того, вместе со мной здесь работает трое иностранцев, из которых одна исследовательница из Австрии занимается историей китайско-японско-европейских торговых контактов в Юго-Восточной Азии в Новое время, а сотрудница Шанхайского университета транспорта — национальными меньшинствами юго-западного Китая.

К иностранцам отношение дружелюбное и английский признается в рабочим языком наравне с японским. И хотя работать в институте в принципе можно без знания японского, подавляющее большинство иностранных исследователей в той или иной степени владеют им, а остальные — стремятся овладеть.

Семинары по Древнему Китаю

В институте работает два профессора, специализирующихся на китайской древности. По западным меркам, это очень большая концентрация: изучение Древнего Китая — своего рода статусный маркер, и ведущие университеты обычно держат на постоянных оплачиваемых позициях лишь по одному специалисту. Насколько я могу судить, в японских вузах ситуация, в целом, похожая.

Профессор Котэра Ацуси, мой руководитель в Токио, разрешил мне посещать его семинар с магистрантами и аспирантами. Такие занятия — замечательная возможность увидеть “мастерскую” научной школы, которую очень трудно понять, если имеешь доступ только публикациям. Содержание семинара — разбор источниковедческих вопросов, связанных с текстами, имеющими отношение к древнекитайскому “Канону песен” (Ши цзин 詩經), упомянутыми в известном труде Чжан Синьчжэна 張心澂 (1887-1973) “Общий обзор проблемных книг” (Вэй шу тун као 偽書通考). Работа Чжана — аннотированный каталог старых книг со сложной или сомнительной историей, один из немногих маяков в коварном океане китайского письменного наследия, где нельзя принимать на веру ни одно общепринятое мнение, и где ошибочное отождествление авторства или времени составления текста является правилом, а точная и непротиворечивая информация — исключением. Кроме того, “Общий обзор” — неплохая стартовая точка для новых исследовательских проектов: Чжан не всегда прав, но его мнение, по крайней мере, является относительно твердой кочкой в окружающем топком болоте. Думаю, именно этим и был обусловлен выбор профессора Котэры.

Как японцы анализируют древнекитайский текст

С форматом семинарских занятий на основе систематического прочесывания библиографического каталога мне уже приходилось сталкиваться в Китае, но содержание занятий в Японии во многом отличается. Каждый студент получает в качестве задания несколько библиографических записей, которые он должен подробно проанализировать и затем представить результаты на трех-четырех двухчасовых семинарских занятиях. Разбор китайского текста проводится по стандартной методике, которой японцы следуют не только на семинарах и научных встречах, но и в публикациях. Состоит она из следующих этапов:

  1. Запись в системе старояпонского языка (кундокубун 訓読文). В целом, этот этап представляет собой синтаксический разбор китайского текста. Его трудно назвать “переводом”, поскольку здесь достаточно лишь определить синтаксические связи между словами и их грамматические функции, не вникая до поры слишком глубоко в их содержание — благо, система старояпонского языка позволяет сохранить практически все иероглифы китайского текста. В отличие от китайцев и западных ученых, читающих древнекитайские тексты с опорой на фонетическую норму современного китайского языка, японские китаисты все иероглифы читают в традиционных японских произношениях он-ёми (японское чтение существует для каждого китайского иероглифа, включая те, которые никогда не использовались в текстах, написанных в самой Японии). Эта курьезная, на первый взгляд, особенность, на самом деле является продолжением старой культурной традиции: японская письменность произошла из китайской, и для того, чтобы адаптировать ее к особенностям японского языка, изначально не имеющего с китайским ничего общего, у японцев ушло не одно столетие. Но и после того, как эта работа была проделана, японцы продолжали составлять тексты в системе древнекитайского языка, сопровождая их пометками, облегчающими прочтение по правилам японского синтаксиса (камбун 漢文). Таким образом, способность прочитать иероглифический текст, не испытывая затруднений с синтаксическим преобразованием и чтением редких иероглифов, была знаком отличия образованных японцев до самой эпохи Мэйдзи. С тех пор сфера употребления иероглифических текстов чрезвычайно сузилась, и сегодня людей, способных прочитать текст на камбуне, не подглядывая в словарь, — единицы.
    Если полстолетия назад тексты на камбуне еще занимали достаточно значимую роль в школьной программе, то сегодня их количество недостаточно для сколь-либо серьезного овладения этим языком. Навык прочтения иероглифических текстов сохраняется лишь среди специалистов по Китаю, традиционной Японии, а также среди приверженцев традиционных религий, канонические тексты которых написаны старым письмом. Это, между прочим, является одной из основных причин упадка академического китаеведения в Японии, и здешние китаисты ругаются на осовременивание японского образования примерно теми же словами, что и антиковеды в Оксфорде — на отказ Британии от преподавания античных, да и вообще иностранных языков.
    То, что чтение древнекитайских текстов воспринимается японскими китаистами не как изучение чужой культуры, а как продолжение своей, хорошо можно понять из следующей ситуации. На одном из занятий очередь вести семинар дошла до китайского студента. Он подготовил текст и сопроводительные материалы, но в какой-то момент, прочитывая цитату из древнекитайского канона в японском чтении, запнулся на редком иероглифе и прочитал его по-китайски. Профессор не стал поправлять (хотя наверняка мог), а вежливо указал студенту на полку со словарями. Другая студентка-японка не менее вежливо помогла выбрать подходящий словарь и найти нужную страницу. Все это заняло порядка трех минут, после чего студент вернулся на свое место и правильно прочитал по-японски проблемный иероглиф. Впрочем, через три строки встретился еще один, и всю процедуру пришлось повторять заново.
  2. После синтаксического разбора текста и записи его в системе старояпонского следует разбор всех затруднительных мест текста, требующих уточнения или объяснения. Речь идет как о чисто лингвистических трудностях, так и об упоминаемых в тексте фактах, библиографических деталях, именах авторов и т.д. Результаты своей работы ведущий семинара оформляет письменно, в результате чего китайская библиографическая аннотация в несколько строк обрастает 5-7 страницами японского комментария. Самая удивительная особенность этого этапа — ведущий подготавливает к семинару ксерокопии всех использованных им источников.
    Ксерокопии источников к одному семинарскому занятию
    Ксерокопии источников к одному семинарскому занятию

    Даже если речь идет о малоизвестной китайской книге, из которой он заимствовал одно словосочетание — все участники семинара получат по копии разворота этой книги, чтобы можно было убедиться, что ведущий не ошибся в прочтении или не упустил какую-нибудь важную деталь. Поскольку подобных справок на каждую библиографическую запись в основном тексте приходится наводить довольно много, на каждое занятие ведущий приносит стопку пронумерованных ксерокопий примерно на 15-40 страниц, не считая собственного комментированного разбора текста. Основную часть занятия все дружно шелестят страницами приложений, не сводя глаз с перевода и комментария. И время от времени, на каком-нибудь шестом или девятом приложении, один из участников вдруг действительно замечает мелкую ошибку или огрех, допущенный ведущим при работе с источником. Но хотя подход с увесистыми стопками ксерокопий себя оправдывает, представить себе китайского или западного ученого, который бы захотел ввести у себя подобную “систему контроля качества”, невозможно. Японцы могут быть спокойны: этого преимущества у них никто оспаривать не будет.

  3. Наконец, после того, как все проблемы разобраны, ведущий подготавливает перевод на современный японский язык. Таким образом, перевод является не просто ретрансляцией текста источника, а представляет собой итог анализа оригинала и множества дополнительных источников

Совместная работа по-токийски

Однажды соседка по офису — та, что занимается китайской археологией, — вернулась из библиотеки со стопкой ксерокопий китайских старопечатных книг, и я не поинтересоваться, что это за тексты. По случайности, первый названный ею текст оказался мне хорошо знакомым, и завязался разговор. Как выяснилось, коллега готовилась к семинару, который каждую неделю проводят студенты и молодые специалисты из разных вузов Токийской агломерации, занимающиеся китайской археологией. Встреча начинается около 7 часов вечера и продолжается примерно до 10. Все это время один из участников зачитывает подготовленный накануне перевод фрагмента китайской книги по археологии, а остальные присутствующие предлагают замечания, связанные с интерпретацией китайских терминов и подбором наиболее подходящих вариантов перевода. За каждую встречу удается проработать лишь около трех страниц, и хотя к нынешней книге они приступили еще весной, пока что удалось перевести лишь около трети ее относительно небольшого объема (речь идет о научно-популярной монографии около 200 страниц). Впрочем, немного зная японцев, понимаешь, что в какой-то момент перевод будет не только завершен, но и успешно опубликован.

Семинар открыт для всех желающих. Здесь нет какого-то единоличного лидера и вдохновителя, а место проведения меняется каждую неделю. Казалось бы, ничего удивительного: молодые люди, занимающиеся не самой популярной в наше время наукой и испытывающие недостаток профессионального общения, понимают, что лучше держаться вместе и затевают совместный проект. Но в то же время, вот так съезжаться каждую неделю из разных уголков сорокамиллионной агломерации, чтобы вместе с коллегами разобрать три страницы научного текста, навряд ли получится где-то, кроме Японии.

С британскими и китайскими археологами по Прибайкалью

С британскими и китайскими археологами по Прибайкалью

В Иркутск летели из Красноярска, где успели только посетить краеведческий музей. Его здание снаружи зачем-то раскрашено в “египетском” стиле, что на берегах сурового Енисея смотрится странно: так в Англии мог бы выглядеть передвижной летний цирк, но никак не главный музей в большом городе.

Красноярский краеведческий музей
Красноярский краеведческий музей

Впрочем, изнутри он производит гораздо более благоприятное впечатление. Археологии по сравнению с Минусинском здесь немного, но зато есть содержательная этнографическая экспозиция по коренным народам Сибири, где можно посмотреть не только на костюмы шаманов, но и на карты изменения этно-языковой ситуации в Сибири на протяжении последних столетий. На этих картах довольно наглядно показывают, в частности, как область распространения архаических сибирских языков быстро сокращалась под воздействием русского языка с одной стороны и тюркских языков (главным образом, якутского) — с другой.

Провинциальные краеведческие музеи для китайцев в новинку: собрание экспонатов по истории, археологии, и природе региона под одной крышей для них — свежая идея, которая позволяет создать картину места, не сводя ее к какой-то одной теме, будь то история, искусство или география. Англичанам эти музеи тоже интересны, но почти по противоположной причине: для них это памятник старого европейского энциклопедизма, который в самой Европе давно уступил место специализации, а вместе с ней — тематическим музеям.

Перелет с игривой авиакомпанией

Компания “Ираэро”, с которой мы летели до Иркутска, решила устроить небольшой розыгрыш и разослать всем пассажирам уведомление о том, что вылет самолета переносится на 16:45. Тем не менее, в расписании вылетов на сайте аэропорта по-прежнему значилось старое время: 15:50. Интригу решили сохранить до самого последнего момента: в аэропорту нам выдали посадочные талоны, на которых было напечатано 16:45, хотя на самом деле самолет вылетел на час раньше.

Вторым сюрпризом была смена самолета, обслуживавшего рейс. При заказе билетов Питер старался максимально все предусмотреть, компании с плохим рейтингом безопасности он сразу снимал со счетов и подбирая только те рейсы, которые обслуживаются приличными современными самолетами. “Ираэро” с легкостью перечеркнула все его старания, усадив нас на АН-24, построенный, когда нас с Питером еще не было на свете.

На борту Ан-24
На борту Ан-24

Впрочем, было интересно. Летая в новых “Боингах” и “Аэробусах”, воспринимаешь самолет как волшебную коробку с глубоко запрятанной начинкой, на поверхности которой — только блестящий пластик и герметически сшитые листы обшивки. В результате начинаешь воспринимать каждую деталь самолета с полумистическим пиететом, которого он, на самом деле, не заслуживает: вздрагиваешь, когда слышишь какой-нибудь странный шум или неожиданно ощущаешь струю холодного воздуха из щели.

Но когда летишь в “Ан-24” с его грубо, на манер железнодорожных вагонов сколоченными стальными листами, с болтающимися в проемах иллюминаторами, незахлопывающейся дверью в кабину пилотов и наваленным на передних местах — там, где у капиталистов бизнес-класс — багажом, то понимаешь, что самолет на самом деле довольно простая штука, которой не так много нужно для того, чтобы взлететь, долететь и приземлиться. То есть, объективно современные самолеты безопаснее, но субъективно они внушают чувство беспомощности, которого у пассажиров “Ан-24” нет.

В гостях у иркутских археологов

В воздухе Иркутска стоял легкий, но ощутимый привкус гари, горизонт был подернут дымкой, а на солнце можно было смотреть не жмурясь, как это обычно бывает в закопченных смогом городах северного Китая. Был самый разгар того лета, которое изрядно проредило леса бесхозного байкальского края.

Знакомое по Китаю солнце, на которое можно смотреть, не щурясь
Знакомое по Китаю солнце, на которое можно смотреть, не щурясь

В сувенирном магазине нам с Питером как переводчикам вручили десятипроцентный откат с покупок группы, вежливо поинтересовавшись, хотим ли мы их получить сейчас же, или же после того, как наши коллеги отойдут подальше. К сожалению, коллеги особо дорогих вещей не покупали, и мы заработали лишь 450 руб.

Встреча в Педагогическом институте Иркутского государственного университета
Встреча в Педагогическом институте Иркутского государственного университета

Коллеги-археологи из Иркутска принимали нас в Педагогическом институте Иркутского государственного университета. Обстановка была очень домашней — здесь не чувствуется какой-либо институциональной структуры и бюрократического церемониала. Специалистов можно пересчитать на пальцах, работают они в разных академических структурах, денег получают мало, и хотя отголоски их работы можно без труда увидеть на страницах западных журналов и на витринах японских музеев, у себя дома особой славой они не пользуются. Во всей этой простоте, впрочем, есть своя прелесть: во время перерыва на кофе можно было подойти и подержать в руках фрагменты той самой древней керамики, от создателей которой нас отделяет более 10000 лет и нескольких сот поколений. Для научного мира это безусловно сокровище, но здесь нет денег для того, чтобы обставить это сокровище всеми принятыми сегодня атрибутами: поместить в темный недоступный сейф, снять копии и показывать их в витринах специально сооруженного музея. В результате прошлое предстает в своей первозданной простоте, без мишуры, церемониала и посредников.

Глиняные черепки, которые могли бы быть национальным достоянием
Глиняные черепки, которые могли бы быть национальным достоянием

Больше всего запомнилось сообщение Евгения Инешина, который еще будучи студентом в 80-е годы написал курсовую работу по этим фрагментам керамики, датировав их палеолитом. Преподаватели не поверили и поставили четверку, хотя через много лет проверка радиоуглеродом его первоначальную гипотезу подтвердила. В последнее время Евгений, впрочем, нашел другую интересную тему: на территории Иркутской области он открыл доисторическое озеро, которое несколько раз обмелевало, а затем снова заполнялось водой. При каждом очередном запруживании озеро целиком погребало обширные участки ископаемого леса, которые уходили сначала под воду, а затем — под землю, где они и продолжали лежать, пока не привлекли внимание ученых. Сегодня эти деревья представляют собой уникальную базу данных для изучения палеоклимата: по ним можно реконструировать климатическую ситуацию для каждого года, когда они росли, прежде чем были затоплены озером. А поскольку таких затоплений было несколько, то это открывает колоссальные возможности не только для изучения древнего климата и сопоставления его с современным, но и для изучения климатической динамики на протяжении десятков тысяч лет.

Многие подробности, связанные с работой археологов в Иркутске, я узнал, когда помогал Сюй Тяньцзиню расспрашивать Евгения Инешина по дороге на Байкал. Картина была довольно грустная: государственного финансирования почти нет, деньги на интересные раскопки приходится добывать, откладывая часть выручки с коммерческих проектов (также, между прочим, весьма скромной). Транспортные условия при этом довольно сложные, и иногда приходится работать в местах, отстоящих от ближайших поселений на 800 км.

Сюй Тяньцзинь заметил, что нынешнее положение дел у иркутских коллег сильно напоминает те условия, в которых китайским археологам приходилось работать в 80-е годы. Когда он назвал суммы, выделяемые в Китае на археологические раскопки, Евгений Инешин заметил, что в России финансирование в подобных масштабах есть лишь у нескольких проектов, включая Новгород Великий и Денисову пещеру.

Следы древних рыболовов и охотников на нерпу

Несколько дней мы провели на турбазе на берегу Байкала, к которой подъезжали вечером, наблюдая за змейками пожаров по окрестным склонам.

На берегу Байкала
На берегу Байкала

Непосредственно с Байкалом нас знакомила Ольга Горюнова, сотрудница Иркутской лаборатории археологии и палеоэкологии, входящей в структуру Института археологии и этнографии СО РАН. Первый памятник, с которым мы познакомились — петроглифы на утесе Саган-Заба, относящиеся к бронзовому и железному веку. Утес расположен в небольшой живописной бухте, к которой нужно спускаться по отвесному лесистому склону, где в тени лиственниц то тут, то там попадаются кусты дикой смородины. Эти изображения нанесены на скалу у самой кромки озера, и потому постоянно подвержены действию ветра и воды, под действием которых разрушаются с такой скоростью, что лишь за прошедшие сто лет часть из них была навсегда утеряна.

Исчезающие петроглифы Саган-Забы
Исчезающие петроглифы Саган-Забы

На второй день Ольга Ивановна знакомила нас с загадочными стенами железного века на стоянке Итыркей. Назначение этих стен до сих пор остается неизвестным: само собой, выдвигалась гипотеза о том, что это оборонительные сооружения, кто-то говорил, что это ограды для скота. Ни одна из них не представляется вполне убедительной.

Итыркей. Стены неизвестного назначения
Итыркей. Стены неизвестного назначения

Археология Байкала основана на изучении прибрежных летних стоянок, куда в древности люди приходили жить летом, занимаясь рыбной ловлей и охотой на нерпу. На зиму они уходили в какие-то другие места, пока что не разведанные и не изученные. И хотя сезонный режим оставался неизменным на протяжении тысячелетий, жизнь не стояла на месте, и старые археологические культуры сменялись новыми. В 1912 г. будущий профессор Бернгард Петри впервые провел разведку на памятнике Улан-Хада с толстым культурным слоем в 11 слоев; впоследствии его работа стала основой для археологической периодизации региона (сам Петри был расстрелян в 1937 г.). Археологические находки (фрагменты керамики, отщепы каменных орудий) легко можно собрать прямо под ногами: если присмотреться, то минут за пять-десять можно насобирать с поверхности целую горсть археологии. Для меня это удивительно, и мне кажется, что здешние места чрезвычайно изобильны. У китайцев впечатление ровно противоположное: здешняя археология представляется им очень бедной, и на аналогичном археологическом памятнике в Китае находок было бы в десятки раз больше. Плодородные китайские долины были не в пример более обжиты с самой глубокой доисторической древности.

Рядом с памятником — дачи государственных чиновников и турбаза, где недавно проводили раскопки неолитических погребений, выложенных каменными плитами. После раскопок владельцы турбазы решили “реконструировать” погребения, опираясь на собственное понимание неолитической археологии, при этом погребальные конструкции круглой формы превратились в квадратные.

Неолитическое погребение после любительской реконструкции
Неолитическое погребение после любительской реконструкции

Облепившие Байкал со всех сторон туристические курятники производят на англичан гнетущее впечатление. Вроде бы, прекрасное место, и можно было бы сделать здесь приличное место для отдыха, лишь приложив к тому усилия, — но усилий никто не прикладывает. Стали говорить об условиях, в которых существует российский бизнес, включая бизнес по строительству курятников на берегу Байкала, и о российской коррупции. Когда речь зашла о том, что нынешняя система власти предполагает хозяйственную безнаказанность чиновников взамен на политическую лояльность, Джессика заметила, что похожая система была в ходу у кочевников. Если в земледельческом мире избыточный продукт накапливали за счет урожая, то в кочевом мире его накопляли путем захвата. И кажется, этот элемент культуры древних степняков в современном мире еще не изжит.

В составе британско-китайской археологической экспедиции. Минусинская котловина

В составе британско-китайской археологической экспедиции. Минусинская котловина
В Саянах. Ойское озеро
В Саянах. Ойское озеро

Когда спускаешься в Минусинскую котловину с живописно-диких, но прореженных участившимися в последние годы лесными пожарами Саян, вдруг оказываешься в лесостепи, очень напоминающей Слободскую Украину. Если приспособиться, то очень скоро начинаешь различать в рельефе слегка возвышающиеся плоские холмики. Это и есть курганы, и их здесь тысячи: начиная от бронзового века и заканчивая средневековьем; от совсем миниатюрных до гигантских. Несмотря на всю знаменитость причерноморских скифских могил и связанную с ними романтику, приходится признать, что по части курганов Минусинская котловина дает Украине фору во всех отношениях.

Минусинская лесостепь
Минусинская лесостепь

Китайская архитектура на Боярской писанице

Основные археологические памятники Минусинской котловины находятся в открытой степи, всегда малолюдной, так что при посещении остаешься с этими памятниками один на один посреди пустой — до самого горизонта — степи. В первую очередь мы отправились на Боярскую писаницу, приходящуюся на период перехода от тагарской к таштыкской культуре (приблизительно III-I вв. до н.э.). Тагарская культура (начало – середина I тыс. до н.э.) создала превосходный комплекс бронзовой металлургии, и похоже, что именно привязанность европеоидных тагарцев к доведенному ими до совершенства, но отжившему свой век бронзовому делу стала одной из причин их покорения монголоидными таштыкцами, пришедшими в Минусинскую котловину с более грубым, но зато и более эффективным железным оружием. (Хорошая притча для любителей откладывать реформы; вообще, археология может преподносить очень запоминающиеся уроки.) В итоге старое население было покорено, и элементы таштыкской культуры стали знаками высокого статуса и престижа. Одна из особенностей таштыкской культуры — керамические погребальные маски, которые накладывались на лица умерших и, видимо, в какой-то степени сохраняли их прижизненный облик. В одном из погребений была обнаружена женщина европеоидного типа, на лицо которой была наложена маска с монголоидными чертами, что, по-видимому, было связано со стремлением больше походить по облику на новых господ.

“Фанзы” Боярской писаницы

От многочисленных наскальных изображений, разбросанных по всей Южной Сибири, Боярскую писаницу отличает наличие строений вдобавок к обычному репертуару: животным, людям и колесницам. По мнению Юрия Есина, функциональное назначение домов на этих изображениях — служить жилищем для духов умерших. Дома здесь встречаются нескольких типов, включая один тип с характерными “китайскими” крышами с воскрилиями (фэйянь 飛檐).

Богатства енисейских кыргызов и подводная археология Енисея

От Боярской писаницы отправились в Копёнский Чаатас, могильный комплекс енисейских кыргызов IX-X вв. н.э. Во времена дикого освоения Сибири этот могильник неоднократно подвергали ограблениям, разрабатывая его сокровища чуть ли не в промышленном масштабе, и сегодня своей изрытой поверхностью он напоминает не столько средневековое кладбище, сколько место интенсивных бомбежек. По всей логике, к XX в. все здесь должно было быть расхищено, но С.В. Киселеву и Л.А. Евтюховой удалось в 1939 г. добыть — уже после неоднократных разграблений — несколько килограмм золотых и серебряных изделий. К сожалению, часть комплекса ушла под воду во время строительства Красноярского водохранилища. Поверхность этого водохранилища смотрится довольно живописно на фоне хакасских холмов, но сто лет назад широкая лента Енисея, наверное, выглядела привлекательнее.

Копёнский Чаатас
Копёнский Чаатас

От водохранилища пострадал отнюдь не только Чаатас. Объем разведывательных работ, проведенных перед строительством, был очень мал, и масса неизученных памятников ушла под воду. Часть их них еще можно изучать весной, когда воду из водохранилища на время спускают и на некоторое время открывается ушедшая под воду поверхность. Подобные вылазки в зону затопления — одно из занятий Юрия Есина: так, нынешней весной ему удалось обнаружить несколько не изученных ранее тюркских стел с надписями. С каждым годом под действием воды эти надписи становятся все менее различимыми, и через несколько десятилетий прочитать их уже станет невозможно.

На берегу Красноярского водохранилища
На берегу Красноярского водохранилища

Таштыкский Изенгард

Металлургия — особенно актуальная тема при изучении древних контактов Китая и Южной Сибири. Сейчас становится все яснее, что металлургия бронзы в Китай пришла извне, несмотря на все своеобразие китайской традиции, но когда и как это произошло, по-прежнему непонятно. Поэтому было интересно посетить комплекс древних железоплавильных печей на памятнике Толчея (I-V вв. н.э.), относящемся к таштыкской культуре. Сегодня это тихий вытянутый овраг, расположенный напротив горного отрога, но полторы-две тысячи лет назад здесь стоял густой дым и располагались десятки железоплавильных печей, из которых только 16 изучено археологами и еще около 100 ждут своего времени. Благодаря удобному расположению, печи по краю оврага получали постоянный приток воздуха, необходимого в железоплавильном деле, в связи с чем древние и облюбовали это место. (Впрочем, еще до таштыкцев чуть поодаль в здешних местах располагались бронзолитейные мастерские тагарской культуры, от которых остались массивные — в несколько метров — слои шлака.)

Толчея. Во времена таштыкской культуры здесь были десятки железоплавильных печей
Толчея. Во времена таштыкской культуры здесь были десятки железоплавильных печей

Многое о людях, которым принадлежали железоплавильни, неизвестно, и отчасти это связано с тем, что археологов в первую очередь интересуют курганы. Курган легко найти, и если он не разграблен, то всегда существует вероятность выкопать какие-нибудь сокровища. Раскопка поселений — дело, требующее более тщательного поиска и терпения. Поэтому поселения таштыкской культуры до сегодняшнего дня остаются неизученными, в связи с чем люди, менее знакомые с регионом, порой думают о таштыкцах как о “чистых” кочевниках, вообще не имевших поселений, что не соответствует действительности.

Гигантские курганы Хакасии

Вдохновленный успехами при раскопках Аржана-2 в Туве, Герман Парцингер нашел финансирование на раскопку масштабного кургана тагарской культуры IV-III вв. до н.э., расположенного поблизости от села Московское и носящего характерное имя: Барсучий лог. Однако курган оказался тщательно и аккуратно разграблен, и археологам ничего не досталось. Впрочем, даже разграбленный и раскопанный курган выглядит очень величественно за счет массивной прямоугольной ограды из каменных плит. Многие из этих плит, по-видимому, были принесены с памятников предшествующих археологических культур, и на них часто встречаются писаницы. Сегодня можно рассмотреть лишь часть этих изображений — на тех плитах, которые положены снаружи и ничем не перекрыты, но наверняка масса изображений остается сокрытой в толще ограды.

Курган Барсучий лог
Курган Барсучий лог

Работа археологов принесла кургану популярность, и сегодня рядом с ним расположена специальная площадка для отправления религиозных ритуалов, по-видимому, не простаивающая без дела. Удивительно, как ограбленное в древности тагарское погребение вдруг стало священным местом для людей XXI века.

Камни из ограды кургана
Камни из ограды кургана

Когда покидали памятник, Юрий решил продемонстрировать собственную технику по снятию оттисков с наскальных надписей. Сталкиваясь с петроглифами быстро понимаешь недостаточность фотографии: рельефные детали древних изображений на снимках плохо заметны и теряются в естественном узоре камня, растительности и следах выветривания. В Китае есть традиционный способ решения этой проблемы: испокон веков китайцы сохраняли в камне важные тексты и даже лучшие образцы каллиграфии, обеспечивая их сохранность от пожаров и изнашивания. Однако высеченное в камне изображение с собой не унесешь, поэтому китайцы давным-давно изобрели технологию создания копий в неограниченном количестве. К поверхности прикладывают влажный лист тонкой бумаги, придавливают его по всей площади специальной кисточкой из заячьего ворса, а затем простукивают по бумаге чернильным тампоном. Чернила остаются лишь на той части поверхности бумаги, которая прилегала к внешней поверхности камня, в то время как в углубления нанесенные тампоном чернила не проникают. В результате получается отчетливый черный отпечаток, на котором проступают белые линии текста или изображений. И все бы хорошо, но этот метод чрезвычайно затратен по времени, и если в распоряжении есть полдня на обработку и просушку бумаги, то никаких проблем — но что делать, когда времени в обрез и нужно проработать несколько десятков петроглифов?

Снятие оттиска с древнего наскального изображения
Снятие оттиска с древнего наскального изображения

Ноу-хау Юрия Есина — использование китайской рисовой бумаги в сочетании с… обычной копиркой. Рисовая бумага плотно прикрепляется к поверхности, на нее лицевой стороной накладывается копировальная бумага, а затем с тыльной стороны поверхность копировальной бумаги протирается пучком мха или степной травы. Полученное в результате изображение прекрасно сохраняет детали петроглифа, а весь процесс занимает лишь несколько минут и не требует возни с увлажнением и сушкой бумаги. Китайские участники экспедиции, привыкшие к традиционной технике снятия эстампажей, поначалу воспринимали изобретение сибирского коллеги со скепсисом, но увидев скорость работы и качество полученных оттисков, впечатлились. Надо полагать, теперь этот метод войдет в инвентарь китайской археологической науки, и бы было хорошо, если бы кто-нибудь упомянул в публикации имя сибирского первооткрывателя…

Камни Большого Салбыкского кургана
Камни Большого Салбыкского кургана

После Барсучьего лога посетили Большой Салбыкский курган (V в. до н.э.), относящийся к тагарской культуре. Вокруг кургана создан довольно бестолковый музей: вокруг гигантских неподъемных камней поставлен забор, периметр которого зачем-то распахан трактором, а внутри поставлены юрты в “этническом” стиле, не имеющем никакого отношения к кургану и связанной с ним археологической культуре. Впрочем, несмотря на все эти “улучшения”, англичанам Салбыкский курган все равно показался чем-то почти первозданным и нетронутым — в отличие от униженного и отданного на откуп туристической индустрии Стоунхенджа. Масштаб каменных плит Салбыкского кургана действительно сопоставим со английским мегалитическим комплексом, и их транспортировка с расположенных поодаль каменоломен представляла собой сложную инженерную задачу, сопоставимую с той, которую решали строители Стоунхенджа. Но Салбыкский курган почти никому не известен, в чем заключается особая привлекательность этого места для понимающих людей. Впечатленный увиденным Марк Поллард даже назвал этот курган the daddy of them all — ничего более грандиозного за всю поездку мы не видели. В целом, хакасские курганы плохо согласуются с привычными представлениями о степняках как о хороших коневодах, но негодных строителях. Оказывается, им были вполне посильны сложные инженерные проекты в таких масштабах, которые мы привыкли связывать лишь с развитыми земледельческими культурами древности.

Музеи в Минусинске и Абакане

Главным городом Минусинской котловины всегда был Минусинск, а расположенный рядом с ним Абакан был второразрядным провинциальным городком. Но в последние двадцать-тридцать лет все перевернулось: Минусинск превратился в полузабытый районный центр Красноярского края, а Абакан стал столицей Хакасской республики. Поэтому старый Минусинск остается городом одноэтажных домов и полузапущенных каменных зданий, в то время как Абакан строит многоэтажки и не скупится поддерживать в приличном состоянии дома, доставшиеся в наследство из прошлых эпох. Каждый день тысячи молодых минусинцев ездят на работу в Хакасию и обратно, и Юрий — не исключение.

В Минусинском краеведческом музее
В Минусинском краеведческом музее

Несмотря на заштатность города, Минусинский музей обладает одной из самых богатых коллекций в Сибири: от окуневских стел и тюркских надписей до выставки шаманских костюмов. Здесь особенно много металлических предметов бронзового и железного века, а также впечатляющая коллекция женских и мужских погребальных масок таштыкской культуры, которые выкрашивались в разные цвета в зависимости от пола погребенного. Музей в Абакане менее богат, и часть экспозиции зачем-то спрятана за витриной с меховыми шапками, так что часть посетителей туда не доходит. Но зато в абаканском музее продается много книг, что обрадовало как наших англичан, так и китайцев. Вообще, при выборе книг иностранные археологи очень похожи на детей: выбирают те, где больше красивых цветных картинок, и не сильно смущаются, что не умеют читать буквы.

Заниматься наукой в провинции

Почти перед самым отъездом из Абакана в Красноярск упросили Юрия провести нам импровизированную лекцию в мало приспособленной для этого абаканской столовой: первая презентация была посвящена истории и типологии колесниц, встречающихся в наскальных изображениях Минусинской котловины и в хозяйстве коренных народов. Китайцы живо задавали вопросы, что случается далеко не при каждом выступлении. На бис мы попросили еще одну презентацию — об искусстве карасукской культуры, но время поджимало, и Юрию пришлось остановиться на полпути, проводить нас до гостиницы, а оттуда — на вокзал, где мы и распрощались, получив в дорогу несколько килограмм минусинских помидоров.

Работа провинциального археолога многих бы испугала. Вдали от больших городов и научных центров, с очень скромной зарплатой, — здесь, казалось бы, можно только жаловаться на судьбу, страдать от собственной ненужности, промышлять спасательными раскопками и писать нудные статьи о результатах этих раскопок: “А вот очередной горшок, который мы раскопали в прошлом году при строительстве бетонной фабрики…” Только у Юрия Есина так совсем не получается. Колесить по неизученным районам Минусинской степи, снимать оттиски с выступивших из-под Енисея древних тюркских стел, изучать и систематизировать потрясающие по изобразительной смелости стелы Окуневской культуры и писать обобщающую работу по истории колесниц в Хакасии — любому из этих романтических занятий позавидовал бы любой сытый европейский профессор. Но, разумеется, ни один европейский профессор ни за что не согласился бы работать за зарплату сотрудника Хакасского института языка, литературы и истории.

Один из участков Шалаболинской писаницы у р. Туба
Один из участков Шалаболинской писаницы у р. Туба

Что лучше: голодная свобода отечественной науки или сытая вольерность западной? Первый вариант опасней. Многие люди просто не могут не обращать внимания на собственную необеспеченность: она изматывает, делает жизнь неудобной, приводит к потере самоуважения — и все это разрушает не только жизнь ученого, но и его работу. Но предположим, ученый настолько увлечен работой, что научился не замечать бедности. Казалось бы, такие люди вышли на прямую дорогу и обязательно придут к чему-то ценному, но на самом деле здесь кроется вторая ловушка: абсолютная, никем из коллег не стесненная свобода. В одиночестве лучше приходят смелые идеи, но, накапливаясь годами, они потихоньку выводят ученого на грань, за которой начинается чудачество. И если в дисциплинах, требующих коллективной работы и оперирующих четкими критериями оценки результатов, дела могут обстоять относительно хорошо, то археологи — и еще более востоковеды — сталкиваются с этой опасностью настолько часто, что ее давно следует считать профессиональным риском.

С другой стороны, западные ученые в материальном отношении вполне обеспечены. В последние годы их стали прижимать, но до настоящей бедности отечественного образца им очень далеко. Кроме того, они всегда окружены коллегами, которые в нужный момент могут дружески похлопать по плечу и сказать, что, мол, здесь тебя, брат, занесло, и твоя красивая идея совершенно безумна. Поэтому с ума там не сходят, но, не имея привычки к одиночеству, больше опираются на коллективную, чем на самостоятельную оригинальность. Необходимость постоянно искать компромисс с коллегами может утомлять и мешать работе, поэтому успехи и свобода мышления отечественных ученых-самородков вызывают большое уважение. Но такая свобода очень дорого дается и не каждый способен с ней совладать.

В составе британско-китайской археологической экспедиции. Тува

В составе британско-китайской археологической экспедиции. Тува

Первое утро в Кызыле

Кызыл своеобразен: город подчеркнуто опрятный, хотя и скромный. Дома в основном выкрашены в непривычный зеленый цвет, а иногда — в две горизонтальных полосы разными цветами, что для русской застройки вообще немыслимо. Если в ландшафте можно выделить одну доминанту, то это надпись “Ом мани падме хум”, выложенная тибетским шрифтом на склоне горы Догээ на противоположном берегу Енисея. Маленький Кызыл изо всех сил пытается выставить себя не-Россией, и у него получается.

Кызыл. Виден склон горы Догээ
Кызыл. Виден склон горы Догээ

Наша гостиница “Одуген” располагалась через дорогу от местного отделения ФСБ, и это не было совпадением, так как Питер посчитал, что в таком соседстве нам будет безопаснее. В двух шагах от здания ФСБ стоит одноэтажный белый особняк, в котором в 20-40-е гг. размещалось советское посольство. Дело в том, что вплоть до 1945 г. Тува — вместе с куда более крупной Монголией — по статусу были чем-то вроде нынешних Абхазии и Южной Осетии: Советский Союз считал их независимыми государствами, а все остальные страны мира — частью Китая.

Когда мы заселялись, сотрудники гостиницы записывали наши данные авторучками: компьютеризация сюда пока не дошла. Нам с Питером достался двухместный “люкс” — чистый, но с отваливающимся плинтусом и без полотенец.

Аржанские курганы

После заселения и завтрака отправились на осмотр памятников в Аржане в трех часах езды на северо-запад от Кызыла. Здешняя степь поражает какой-то особенной прозрачностью и масштабом. Окаймленный горами плоский ландшафт дезориентирует, и в скором времени понимаешь, что определить расстояние на глаз здесь невозможно: от какого-нибудь дерева поодаль тебя может отделять два километра, а может — все десять. Растительности немного, поэтому на первый план выступают степная равнина, горы и небо, окрашенные в мягкие волнистые цвета, из-за которых все кажется особенно бескрайним.

Тувинский ландшафт
Тувинский ландшафт

Аржан — степная деревня, в советское время служившая центром промышленного скотоводства, но сегодня все здания ферм (и часть жилых домов, увы) пребывают в запустении. Нашим китайцам даже показалась, что Аржан заброшен, что, конечно, было далеко от правды — по-настоящему заброшенных российских деревень они не видели. Прибыв на Аржан-2, известный курган VII в. до н.э., раскопанный во время экспедиции 2001-2003 гг. и обогативший своими золотыми изделиями Тувинский республиканский музей, встретились с Константином Чугуновым из Эрмитажа, который и вел эти раскопки совместно со знаменитым немецким археологом Г. Парцингером и А. Надлером. Немного поодаль от кургана находится импровизированная юрта-музей, в которой развешаны фотографии находок.

Деревня Аржан
Деревня Аржан

Обедали в лагере у К. Чугунова. Лагерь, как это водится у археологов, был расположен в идиллическом месте у речной излучины. С утра по инициативе Джессики мы затоварились в супермаркете хлебом, сыром, сухофруктами, помидорами и яблоками, а в лагере нам предложили пирожки, икру и салат. В итоге обед получился в несколько раз дешевле, чем обычно, при этом мы были избавлены от нервотрепки, связанной с объяснением содержания меню и бесконечным ожиданием. Наши китайцы очень удивили хозяев лагеря, когда на вопрос, какой чай они предпочитают: черный или зеленый, — они бодро воскликнули: “Кофе!”

Константин Чугунов с Питером и Марком
Константин Чугунов с Питером и Марком

После обеда отправились на место текущих раскопок Чугунова — разграбленный курган Чинге-тэй-5, который обладает очень интересной конструкцией. Вокруг кургана выложен ров в два с половиной метра глубиной и каменная ограда, а сам курган был сложен с использованием речного ила, что придало конструкции особую прочность и обеспечило сохранность кладки, которую спустя тысячелетия можно изучать во всех конструктивных особенностях.

На Чинге-тэе профессор Сюй Тяньцзинь проявил себя с неожиданной стороны. Всегда аккуратно и со вкусом одетый, степенный, с бородкой и безупречно говорящий по-японски — он мало чем похож на типических китайских профессоров пролетарской закалки. В одной из лекций он как-то заметил, что, мол, древние китайцы эпохи Конфуция (V в. до н.э.) скучали по легендарной эпохе Западного Чжоу (XI-VIII вв. до н.э.) примерно так же, как мы сейчас скучаем по республиканскому Китаю (1919-1944). Он обладает удивительной способностью систематически впитывать самую разнородную информацию, то и дело вынимая записную книжку, куда вносит зарисовки и по-старинному, вертикальными строками, записывает факты: от сибирских топонимов и расстояний между палеолитическими памятниками до сведений о финансовом положении российских коллег-полевиков, а его мобильный телефон за время поездки, пожалуй, превратился в самую обстоятельную фотоколлекцию всех увиденных нами артефактов. И этот серьезный и любознательный Сюй Тяньцзинь, увидев загорелых археологов за работой на Чинге-тэе, вдруг бросил все, побежал, схватил лопату и мигом накидал целую тачку земли, которую с живостью практиканта-первокурсника затолкал на отвал.

В центре Азии

В поездке по Туве и Минусинской котловине нас сопровождали археолог Юрий Есин из Хакасского научно-исследовательского института языка, литературы и истории и водитель Александр, который много проездил по тувинским дорогам, но живет в Абакане. По словам водителя, среди сельского населения Тувы много шальных богачей и заключенных, причем оба явления связаны со здешним промыслом по сбору и продаже дикорастущей конопли. Аккуратность и относительная обеспеченность Кызыла связывают с фигурой Сергея Шойгу, который, осев в Москве, не забывает о малой родине, обеспечивая Туве стабильный приток дотационных финансов — 95% бюджета. Религиозная ситуация в Туве не обходится без напряженности, поскольку ламы и шаманы продолжают сохранять традиционную взаимную неприязнь.

В какой-то момент я вдруг ощутил себя дома, чему сильно удивился: совсем не этого ждешь, когда прилетаешь из Англии в нарочито не-русский Кызыл посреди уходящей в небо желтой тувинской степи, и весь день напролет говоришь по-английски и по-китайски. Когда я стал перебирать в уме все те вещи, из которых это чувство могло происходить, то понял, что дело в городском пространстве, которое в Кызыле, несмотря на все его внешнее своеобразие, работает по известным для нас схемам: знаешь, что в городе где-то есть рынок, что в центре обязательно стоит театр и музей, что поблизости наверняка находится продуктовый магазин, а вдоль улиц за заборами стоят дома, внутренний интерьер которых тебе давным-давно знаком, хоть ты и никогда не был внутри. Способность мысленно восстановить пространство, опираясь лишь на небольшой пятачок того, что непосредственно видишь вокруг себя, приходит к нам лишь в тех местах, где жизнь людей совпадает с нашим собственным опытом.

Обелиск
Обелиск “Центр Азии”

На второй день после завтрака пошли на набережную Енисея. Здесь находится географический центр Азии, и в прошлом году здесь был поставлен скульптурный ансамбль с обелиском авторства трендового бурятского скульптора Даши Намдакова. Спокойный древний ландшафт (Енисей в центре Кызыла действительно выглядит нетронутым!) очень хорошо сочетается со скульптурой, навеянной как традиционными мотивами, так и современностью: увеличенная до невероятных размеров булавка из аржанских погребений в окружении двенадцати зодиакальных животных и драконов, несущих в себе, несмотря на бронзовую монументальность, что-то миловидно-мультяшное.

Золото Тувинского музея

В музее нам устроили специальную экскурсию по аржанскому золоту — к сожалению, без фотоаппаратов. Запомнились тончайшей работы золотые бусины, из которых сплетали “золотую” ткань, и золотые гривны со сложным переплетающимся узором в “зверином стиле”. Богатство и тонкость работы аржанских мастеров резко контрастирует со всем, что мы знаем о Туве, и практически наверняка будущие поколения тувинцев будут строить свое будущее, вдохновляя себя именно искусством доисторической эпохи, а не скромным кочевническим бытом исторического Урянхайского края.

Национальный музей Тувы
Национальный музей Тувы

Впрочем, этот процесс уже идет, и народы Южной Сибири уже увидели в недавних находках археологов прошлое, которого теперь у них никто не отнимет. Экскурсовод, которая знакомила нас с коллекцией золота в Тувинском музее, объясняла находки, ссылаясь на этнографическую практику тувинцев, нисколько не сомневаясь в прямой преемственности и взаимообъясняемости этих двух столь отдаленных по времени культур. Вообще, ни Алтай, ни Туву в том виде, в котором они предстают перед туристами, уже невозможно представить без археологического наследия, причем, обнаруженного в самое последнее время. Благодаря археологии, небольшие тюркские народы вдруг обрели память, в которой до недавнего времени практически не нуждались — ведь зачем нужна история людям, которые и без того живут в вечности?

Любопытно, что учебниковая историография совершенно не успевает за этим ускоряющимся обретением памяти. Для нее Сибирь – по-прежнему область унылых, бедных, ни на что не способных хан-кучумов. Место ссылки. В лучшем случае – область грандиозного, но оборванного столыпинского прорыва. Гражданская война, БАМ и концлагеря. На фоне этого серо-черного исторического пейзажа яркие краски археологических культур выступают столь контрастно, что образ бедной, мерзлой и страдающей Сибири блекнет, теряет убедительность и начинает казаться лишь мимолетным историческим недоумением.

На стройке горно-очистительного комбината

Посетили памятник “Красная горка”, где ведутся спасательные раскопки перед строительством горно-обогатительного комбината под руководством Марины Килуновской (Институт истории материальной культуры РАН). Она возглавляет команду из 200 человек, среди которых 80 археологов и 120 волонтеров. Оплачивает работы компания, которая будет строить комбинат. Задача — до конца сезона раскопать и изучить всю площадь стройки с находящимися там курганами: от ранней бронзы до средневековья. Помимо курганов, там часто встречаются странные продолговатые ограды прямоугольной формы, наполненные кальцинированными костями животных и изредка — керамикой, близкой к окуневской культуре (II тысячелетие до н.э.). На камни ограды таких площадок обычно натыкаются случайно, а наткнувшись — не сильно им радуются, поскольку каждая новая находка увеличивает и без того внушительный фронт работ.

Линь Мэйцунь на месте будущего ГОК
Линь Мэйцунь на месте спасательных раскопок. Скоро здесь ничего не останется и будет построен ГОК

Собственно, именно такие проекты и составляют сегодня основную часть работы многих российских археологов: государственного финансирования на академические проекты почти не выделяется, и большую часть времени приходится тратить на всякого рода стройки и инфраструктурные проекты, где законодательство предписывает предварительное проведение археологических работ. Иногда удается сберечь часть денег и выкроить немного времени на работу “для души”, но это получается далеко не всегда. При этом качество раскопок при проведении спасательных работ, разумеется, оставляет желать лучшего, и даже при работе с богатым и перспективным памятником, если его приходится выкапывать за одно лето, результат может оказаться скромным.

Туранский музей им. Сафьяновых
Туранский музей им. Сафьяновых

Уже покидая Туву, заехали в краеведческий музей им. Сафьяновых в Туране, где работает единственный сотрудник Татьяна Верещагина. Музей занимает помещение скромного сельского дома, и археологии в нем немного, что, впрочем, пришлось кстати, поскольку от курганов и оленных камней все уже успели немного устать. Семья Сафьяновых, в честь которой назван музей, дала Туве купцов, просветителей и революционного деятеля Иннокентия Сафьянова. Его можно назвать русским “отчимом нации”, и во многом именно его усилиям Тува обязана своей непродолжительной независимостью.

В составе британско-китайской археологической экспедиции. Алтай

В составе британско-китайской археологической экспедиции. Алтай

Относительно тихий этап нашей экспедиции закончился, когда мы приехали в Новосибирск, где к нам присоединились китайские участники экспедиции: Ли Лин 李零, Линь Мэйцунь 林梅村, У Сяохун 吳小紅, Сюй Тяньцзинь 徐天進, Чэнь Цзяньли 陳建立 и Чжан Чи 張馳. Все они представляли Пекинский университет, и лишь приехавший позже Ван Хуэй 王輝 был не из Пекина — он возглавляет Институт археологии провинции Ганьсу.

Археологи Пекинского университета
Археологи Пекинского университета

Такой состав подчеркивал широкий дисциплинарный охват экспедиции: от керамики (Чжан Чи) и металлургии (Чэнь Цзяньли) до палеографии (Ли Лин). В то же время, дружба с коллегами из Пекинского университета открывает доступ к обширным регионам Китая, где традиционно работают их экспедиции. Например, Сюй Тяньцзинь много лет ведет раскопки в Чжоуской долине (бассейн реки Вэйхэ 渭河), в колыбели западночжоуской цивилизации (XI-VIII вв. до н.э.), поэтому Пекинский университет — это ключ не только к окрестностям Пекина с обнаруженными там остатками синантропа. Но вот Внутренняя Монголия, к примеру, находится в ведении другой археологической школы (Цзилиньский университет), и для работы там придется устанавливать диалог уже с совсем другими людьми.

Некоторые из участников группы принадлежат к тому поколению, которое было воспитано в равнении на Советский Союз. В школе они изучали русский, хотя чаще в сухом остатке у них остается лишь слово “хорошо”. Ли Лин и Линь Мэйцунь пару лет назад даже побывали в Москве и Петербурге с группой студентов, а поездку по Минусинской котловине они отчасти восприними как паломничество по местам ленинской ссылки. Среди тех, кто моложе 40 лет, этот эмоциональный комплекс привязанности ко всему советскому почти не встречается, хотя базовых знаний о Советском союзе у них все равно больше, чем у людей постсоветского пространства — о Китае.

Однако Линь Мэйцунь — отнюдь не тихий ностальгирующий дедушка. Первое, что он сделал, выйдя из аэропорта, — включил портативную wifi-станцию, взятую напрокат в пекинском аэропорту, которая раздает по беспроводной связи неограниченный 3G-интернет от местных операторов. Поэтому на протяжении всей поездки китайцы оставались подключены к Weixin 微信/Wechat (самая популярная социальная сеть в Китае), чем удивляли менее привязанных к технологическим новинкам британцев, которым было достаточно периодически проверять электронную почту.

В Новосибирском Академгородке

Первый же обед по прибытии китайской группы прошел с приключениями. Дело в том, что и китайские ресторанчики, и британские придорожные пабы неплохо масштабируются, и накормить группу из 10-15 людей особой сложности обычно не составляет. С российским общепитом все сложнее: получив большой заказ, официанты и сотрудники заведения начинают бегать и суетиться, так что на них порой становится по-человечески жалко смотреть, но времени все равно уходит очень много. Так было и в первый день: на то, чтобы собраться, объяснить китайцам содержание меню, дождаться, пока заказ обслужат, а затем все съесть, ушло около двух часов, и у нас почти не осталось времени на осмотр музея Института археологии и этнографии СО РАН. Очень жаль, поскольку это, пожалуй, самый качественный из археологических музеев в РФ, а по совместительству — витрина, где выставляются последние открытия наиболее динамичной археологической группы страны (дисклеймер: летом 2013 г. я работал в экспедиции под руководством В.И. Молодина, и мое мнение об ИАЭТ СО РАН преимущественно основано на опыте взаимодействия с его командой). В этот раз из новинок больше всего поразил полированный хлоритолитовый браслет из Денисовой пещеры, извлеченный из слоя возрастом ок. 30 тыс. лет — еще раз привет старым учебникам, где нам твердили, что в эпоху палеолита технику полировки еще не изобрели! К сожалению, времени у нас было в обрез, и даже в режиме быстрой пробежки мы смогли осмотреть лишь часть залов, успев взглянуть, впрочем, на экспозицию артефактов пазырыкской культуры из знаменитых раскопок на плато Укок. Сочетание естественных условий и конструкции тамошних курганов приводило к тому, что погребения в скором времени заполнялись водой, которая к тому же замерзала, обеспечивая тем самым превосходную сохранность одежды, дерева и даже татуировок на забальзамированных телах людей, тогда как обычно археологи имеют дело только с материалом, который не поддается тлению: кости, керамика, металл, камень. Все это открывает потрясающие возможности для изучения древней художественной культуры, костюма, техник изготовления ткани и т.д., не говоря уже о географии происхождения тканей и красителей.

О колесницах и скифах

Нашими проводниками по Алтаю были Петр и Даниил Шульга, отец и сын, оба археологи, плотно работающие с китайским материалом. Во время поездки Петр интересовался у Джессики о том, какими путями в Китай пришла техника изготовления колесниц: через Синьцзян (западный путь) или же через Внутреннюю Монголию (северный путь). И Джессика, и Мэй Цзяньцзюнь уверили Петра, что основной контакт происходил со стороны Внутренней Монголии, в том числе через Забайкалье, чем очень его обрадовали. Дело в том, что Петр и сам склонялся к такому мнению, но в российской науке принято колесницы связывать с Синьцзяном — тем приятнее было узнать, что его неортодоксальная по российским меркам точка зрения, как выяснилось, совпадает с мэйнстримом.

Наша группа в Алтае
Наша группа в Алтае

В свою очередь, Джессика тоже подняла наболевшую тему: вопрос о скифах. Дело в том, что в советской и российской археологической традиции повсеместно используются понятия “скифов” и “скифского времени”, охватывающие практически всю степную Евразию (а также часть лесной) и период в несколько веков. Разумеется, ни один народ в древности не мог занимать столь обширные пространства в течение столь длительного времени, и речь идет о разных культурах, объединенных рядом общих черт (проводя дилетантскую параллель, можно сказать, что наша любовь к джинсам и автомобилям необязательно делает нас носителями американской культуры). И хотя российские археологи вполне отдают себе отчет, что все эти названия — не более чем условные ярлыки, для иностранцев пристрастие ко всему скифскому превращается в терминологический кошмар. Впрочем, по моим наблюдениям, даже музейные работники и студенты-археологи в РФ, если они не интересуются многолетней историей вопроса, зачастую говорят о “скифах”, не испытывая никаких сомнений в их подлинном господстве над всей Евразией, поэтому отнюдь не только иностранцы страдают от устаревших терминологических конвенций.

Денисова пещера

Хотя наша экспедиция была посвящена бронзовому и железному веку, проехать мимо Денисовой пещеры, известнейшего палеолитического памятника, где были обнаружены останки денисовского человека, мы не могли. Ехать туда из Новосибирска далеко, и добрались мы лишь за полночь. Условия ночлега оказались неожиданно комфортными: у Денисовой пещеры оборудована турбаза с удобными деревянными домиками, где за 3000 руб. можно устроиться со светом и горячей водой (для студентов, участвующих в раскопках, построены домики поскромнее в непосредственной близи от самой пещеры). Лагерь находится в живописной долине реки Ануй, и с обеих сторон поднимаются горы, которые в наш приезд были наполовину окутаны туманом. Правда, все это мы увидели лишь с утра, поскольку ночью стояла кромешная тьма.

Столовая на турбазе у Денисовой пещеры
Столовая на турбазе у Денисовой пещеры

После завтрака встретились с М.В. Шуньковым, новым директором ИАЭТ, который подарил нам альбомы с обзором последних открытий, сделанных сотрудниками их института. Вообще, этот институт заслуживает отдельного внимания. В нем не наблюдается того затухания и умирания, которые, увы, часто приходится видеть в РАНовских структурах гуманитарного профиля: их открытия пользуются всемирной известностью (чему способствует журнал, издаваемый сразу на русском и английском языках), они сами выбирают, с кем из зарубежных коллег им интересно сотрудничать, поддерживают высокий уровень академической дисциплины и довольно успешно отстаивают свои интересы на уровне истеблишмента. Возможно, им просто повезло с руководством, поскольку во институт непрерывно возглавляли чрезвычайно энергичные и способные люди (академики А.П. Деревянко и В.И. Молодин), но, скорее всего, есть и другие факторы, позволившие им избежать общей участи. Было бы хорошо, если бы кто-то в этих факторах обстоятельно разобрался.

Здесь живут студенты, работающие в Денисовой
Здесь живут студенты, работающие в Денисовой

Экскурсию по Денисовой пещере проводили аспиранты, которые непосредственно занимаются раскопками и которых мы на полчаса отвлекли от работы. Археологические раскопки там ведутся с 1982 г. (Денисова, наряду с Новгородом, — это один из нескольких хорошо финансируемых масштабных археологических проектов в РФ), но материала там достаточно еще лет на пятьдесят. Мне показалось любопытным, что 90% наслоений в пещере связаны не с человеком, а с жизнедеятельностью гиен, которые обитали там летом, уступая людям место лишь на зиму. Рядом с Денисовой обнаружена другая пещера, где есть останки Homo erectus возрастом ок. 800-500 тыс. лет. В то же время, возраст наиболее раннего антропологического материала в самой Денисовой составляет лишь ок. 300 тыс. лет, и что происходило в период, отделяющий самый поздний материал в соседней пещере от самого раннего в Денисовой — пока загадка.

Вид из Денисовой пещеры
Вид из Денисовой пещеры. Примерно этот же вид открывался перед глазами денисовских людей

Зачем древним колесницы в горах?

Алтай поражает своей первозданностью и ненавязчивым этническим колоритом: на фоне обычных русских домов часто выделяются шатровые строения местного типа, а местные жители в придорожных кафе и сувенирных лавках говорят друг с другом на тюркском языке, переключаясь на русский лишь тогда, когда имеют дело с туристами.

В какой-то момент остановились на месте слияния рек Чуи и Катуни. Это очень величественное место, представляющее собой лестницу из поднимающихся ярусами плоских террас, образованных в результате последовательного проседания речных русел.

Место слияния Чуи и Катуни
Место слияния Чуи и Катуни

Совсем недалеко расположен петроглифический памятник Калбак-таш, где в изобилии встречаются изображения животных и людей, начиная с неолитического времени и заканчивая тюрками. Вообще, петроглифические памятники — крайне любопытное явление. Их довольно много, но каждый из них занимает ограниченное пространство, где на протяжении веков люди разных культур наносили новые и новые изображения. И в то время как однажды кем-то выбранные скалы все более и более заполнялись изображениями, другие красивые скалы, стоящие с ними по соседству, навсегда оставались пустыми. Что это была за магия места, которая заставляла людей возвращаться к одним и тем же камням на протяжении тысяч лет, можно только догадываться.

Петроглифы Калбак-таша
Петроглифы Калбак-таша. Здесь, помимо людей и животных, есть несколько изображений колесниц

Помимо людей и животных, в Калбак-таше достаточно изображений колесниц. Поразительная частотность колесничных изображений в горах — другая археологическая загадка, потому как проку от равнинного транспорта в горной местности немного. Кстати, по форме эти древние изображения колесниц выглядят так же, как и иероглиф чэ 車 (колесница) в древнейших китайских надписях (XIII-XI вв. до н.э.), что, впрочем, совершенно не означает, что Алтай населяли китайцы или что надписи на скалах представляют собой нерасшифрованную систему письменности. Однако налицо связь между древним Китаем и обширным степным миром, откуда китайцы когда-то заимствовали колесничную технологию. Историю этих контактов начинают писать только сейчас, буквально на наших глазах.

Горно-Алтайский музей

Мы остановились в Усть-Мунах, буквально в двух шагах от Катуни, которая здесь очень живописна. На завтрак была каша, хлеб, сыр и кофе. Англичане воспринимают такую еду нормально, но вот китайцы сладкое недолюбливают, и кашу им приходилось сдабривать специально припасенной приправой с большим количеством красного перца. После завтрака мы отправились в Горноалтайский музей смотреть женскую мумию из пазырыкского погребения на плато Укок.

Вид на Катунь в Усть-Мунах
Вид на Катунь в Усть-Мунах

У этой мумии своя история. Как и мумия мужчины-воина, которая выставлена в музее ИАЭТ, она была обнаружена в ледяной линзе, обеспечившей превосходную сохранность тела. Погребальный инвентарь женщины выдавал ее знатное происхождение, и находка стала сенсацией, вызвавшей живой интерес, в том числе, у людей, обычно не интересующихся археологией. Мумию отвезли в Новосибирск, но тут начались проблемы. По Алтаю стали расползаться слухи, что землетрясения, прокатившиеся по краю, связаны с тем, что археологи потревожили погребение древней алтайской принцессы, и это мнение стали поддерживать местные политики. Разумеется, можно бесконечно объяснять, что погребенная — вовсе не “принцесса”, а рядовая фигура пазырыкской знати, что пазырыкцы и современные алтайцы имеют друг к другу мало отношения, и что плато Укок, поделенное между современными РФ, Казахстаном, Китаем и Монголией, вошло в административный состав республики Алтай лишь по стечению исторических обстоятельств. Но эти объяснения мало подействуют на людей, доверяющих мифам, в том числе, мифу современных административных границ. Поэтому в 2012 г. мумия была перенесена на “родину” в Горно-Алтайск, где была помещена в специально выстроенный зал с поддержанием необходимого температурного режима. Ее-то мы и хотели увидеть, но:

Музей закрыт
Музей закрыт

Музей был закрыт из-за отключения водоснабжения. Почему для того, чтобы мы смогли посетить музей, непременно нужна была вода, мы так и не поняли. В голову закрадывались разные нехорошие мысли, вроде того, что подлинной причиной закрытия послужило не отключение воды, а то, что сейчас лето, воскресенье, и вообще утро после празднования дня археолога (15 августа). И здесь, стоя перед дверьми музея в центре столицы субъекта федерации, англичане и китайцы вновь ощутили себя первопроходцами в загадочном и диковатом мире сибирских пространств.

Три дня в Казахстане с оксфордскими археологами

Во время одной из встреч известный китайский археолог-полевик Сюй Тяньцзинь 徐天進 из Пекинского университета заметил профессору Джессике Роусон из Оксфорда, что встречаться в формате набивших оскомину конференций скучно — гораздо лучше было бы организовать совместную поездку по интересным памятникам, чтобы можно было совместить обсуждение с непосредственным изучением материала. Идея всем понравилась, и в 2014 г. они предприняли первую совместную поездку по провинции Ганьсу. Они посетили знаменитый Дуньхуан, Юймэньские ворота, через которые в ханьское время (II в. до н.э. – III в. н.э.) китайцы выходили на Великий шелковый путь, согдийские погребения средневековья и много других интересных мест — о которых я, к сожалению, рассказать не могу, потому что меня там не было: все, что я знаю о прошлогодней поездке, почерпнуто из разговоров с ее участниками. Но идея всем очень понравилась, и ее решили непременно развить, отправившись на следующий год в Южную Сибирь. И на этот раз в экспедицию пригласили и меня.

Почему Сибирь?

На первый взгляд, выбор этого региона может показаться странным: какое отношение может иметь этот периферийный регион к Китаю? Ведь Великий шелковый путь проходит, как известно, южнее, по современным странам Центральной Азии, а в Сибири только тайга, медведи, шаманы и примитивные охотники с собирателями, которые в принципе ни на кого не могут оказать существенного исторического влияния.

Собственно, Южная Сибирь была выбрана как раз для того, чтобы искоренить это предубеждение, распространенное не только среди неспециалистов. Ситуация складывается интересная: с одной стороны, все наслышаны, что там самобытная и неплохо изученная археология, но что с этой археологией делать и как ее связать с другими регионами — с тем же Китаем, к примеру, — непонятно. Поэтому Сибирь воспринимается как нечто факультативное, о чем хорошо знать эрудитам, но совершенно необязательно — практикам, которые работают с конкретным материалом и не располагают временем, чтобы отвлекаться на всякие мелочи. Здесь, конечно, большую роль играет и языковой барьер: западные и китайские археологи обычно не владеют русским языком и вынуждены довольствоваться небольшим числом порой безнадежно устаревших публикаций, вроде сборника лекций С.В. Киселева, переведенного на китайский язык еще в 50-е гг. XX в. С публикациями работ китайских археологов на русском языке дело обстоит еще хуже, и даже серьезные исследователи порой работают лишь с переводными публикациями на популярных интернет-сайтах, испытывая обоснованное недоверие к качеству таких публикаций.

Основная тема нашей поездки — памятники бронзового и железного веков (ок. III-I тыс. до н.э.). Однако всю работу по планированию выполнил человек, изначальный интерес которого к региону связан с куда более ранним периодом. Речь идет о Питере Хоммеле, который сейчас работает на постдоке в оксфордском Институте археологии а свою диссертацию в Шеффилдском университете писал на тему палеолитической (древний каменный век) керамики Южной Сибири. Для тех, кто в университете посещал вводные курсы по археологии, созданные на основе добротных советских учебников 80-х гг., “палеолитическая керамика Южной Сибири” звучит как абсурдный розыгрыш: ведь известно, что древнейшая керамика появляется не в палеолите, а лишь в неолите, и не в Сибири, а в Леванте. Но со времен составления этих учебников утекло много воды, и находки древней керамики с возрастом более 10000 лет в Китае и Японии сегодня уже не вызывают удивления. В Китае и в Японии — но не в Сибири, от которой никак не ожидают мирового первенства в освоении технологий в эпоху палеолита. Питер свободно читает и говорит по-русски, и именно он выбирал маршрут, заказывал места в гостиницах, договаривался с водителями и, в целом, делал всю ту работу, которая тем незаметнее для других, чем лучше бывает сделана.

Этому черепку -- 12 тыс. лет
Этому черепку 12 тыс. лет. Из материалов раскопок Е. Инешина, Иркутск

Минск

Основная часть нашей экспедиции была запланирована на 14-30 августа, но 10-13 августа мы провели небольшую предварительную экспедицию по Казахстану — только в составе британской группы. Нас было шестеро. Помимо Джессики и Питера, среди ее участников были Марк Поллард, занимающийся естественно-научными методами в археологии: от радиоуглеродных датировок до палеоклиматических реконструкций, и Кристофер Госден, который в настоящее время работает с европейским кельтским искусством и очень интересуется вопросами идентичности в привязке к археологическому контексту. Наконец, с нами был Мэй Цзяньцзюнь 梅建軍, который сейчас возглавляет Нидемовский исследовательский институт в Кэмбридже, ведущий центр по истории науки в Китае, известный своим монументальным и бесконечным сериалом Science and Civilisation in China.

Наше пребывание в Минске ограничилось несколькими часами в аэропорту по пути в Казахстан, и Минск можно было бы вообще не упоминать, если бы не ошеломляющее впечатление, которое на британцев произвел белорусский ландшафт, абсолютно плоский и по всем сторонам упирающийся в горизонт. Если для нас безграничное поле — привычная с детства картина, то для западных европейцев здесь начинается незнакомый мир больших дистанций и бесконечных равнинных пространств. Наше краткое пребывание в минском аэропорту чем-то напоминало прогулку по сонному царству: когда мы пересаживались на рейс до Астаны, никого кроме нас в коридорах не было, и даже на стойках, где проверяют документы и досматривают багаж, было пусто. Мы стояли в растерянности, пока откуда-то не появилась сотрудница аэропорта и не позвала коллег. Наконец наши документы и багаж проверили, а потом проводили по пустым коридорам до зала ожидания.

В самолете запомнилась еда от “Белавиа”: булочка, несколько кусков нарезанного мяса, соленые огурцы и вафля на десерт. За исключением вафель, вся еда была упакована в прозрачную полиэтиленовую упаковку без каких-либо намеков на дизайн. Примерно так мы и воспринимаем Беларусь: простая здоровая еда и ничего лишнего. Забавно лишь, как последовательно они этому стереотипу следуют.

Астана: город, который ни на что не похож

Прибыли в Астану уже глубоко за полночь. Аэропорт здесь существенно более оживленный, чем в Минске, но больше всего поразил сам город, к которому мы проезжали по совершенно пустым проспектам, под самую завязку залитым светом фонарей. Чистые новые улицы, и по обеим сторонам этих улиц — бесконечные ряды многоэтажных строящихся зданий с темными окнами. В какой-то момент проехали мимо триумфальной арки, воздвигнутой по случаю того, что Назарбаеву захотелось триумфальную арку. Размер стройки в Астане поражает, и трудно поверить, что в начале XXI в. кто-то еще может вот так взять и построить большую столицу, наполнив ее высотными зданиями, засадив деревьями (все деревья в центральной Астане — саженцы, пока не дающие тени) и заселив людьми. Но у Назарбаева, кажется, получается.

Under construction
Столица under construction

С утра город наполнился людьми и утратил часть своей фантастичности. Здесь мало русских, а из казахов много молодежи. По облику новые районы Астаны не имеют ничего общего с советской застройкой, но при этом выгодно отличаются от виденных мной китайских урбанистических новоделов: здесь больше последовательности и вкуса вкуса, хотя некоторые из административных зданий могли бы запросто сойти, скажем, за коробку уездного управления полиции в Китае. Попав в центр Астаны с ее роскошной белоснежной соборной мечетью, внушительным знанием Национального музея и даже смешной пирамидой Дворца мира и согласия, усматриваешь во всем этом чей-то личный хозяйский план: как будто кто-то любовно обставляет выстроенный по собственным эскизам загородный особняк.

Новая застройка Астаны
Новая застройка Астаны

Утром пили кофе с послом Великобритании, энергичной женщиной по имени Кэролин Браун. Ей явно не приходится скучать, и она много говорила о работе по поддержке британского бизнеса и содействии в организации проектов, связанных с изучением английского языка. Джессику содержание этой встречи немного обеспокоило: имея дело с Китаем в Центральной Азии, официальная Британия мало понимает, с кем имеет дело, воспринимая его как нейтрального прагматичного партнера. В итоге маленький Казахстан могут съесть с потрохами, и будет жалко.

“Назарбаев Университет”: создаем академический центр мирового уровня с нуля

Хозяйское отношение Назарбаева к своим владением прослеживается не только в городской застройке. Из всех его “отеческих” проектов, возможно, интереснее всего университет, названный его именем. Можно было бы ожидать, что “Назарбаев Университет” быстро превратится в ведущий мировой центр по написанию хвалебных гимнов в честь отца нации, но в реальности он выгодно не соответствует своему сатрапскому названию. Мы ужинали в компании западных коллег, работающих в “Назарбаев университете”, и было очень любопытно узнать, что они думают: действительно ли это конкурентоспособный международный университет или же очередной “модернизационный” проект по отмывке большого объема денег с сомнительным выхлопом.

Соборная мечеть
Соборная мечеть

Если судить по нашей беседе, похоже, что “Назарбаев” действительно превращается в конкурентоспособный международный университет. Студентов сюда набирают по разным основаниям, включая результаты британских и американских (SAT) экзаменов для выпускников старших классов. Среди учеников большая часть — учащиеся турецких школ, сеть которых создана в Казахстане за счет правительства Турции. К моменту выпуска учащиеся этих школ обладают, в среднем, наиболее высоким уровнем академической подготовки для поступления в хорошие вузы. В то же время, обучение там ведется не без известной доли идеологической проработки. На мой вопрос, удается ли ребятам прочистить мозги к моменту выпуска из “Назарбаев Университета”, мои собеседники ответили, что удается, хотя и с шероховатостями. Преподавание в университете ведется только на английском (за исключением казахского языка и литературы). Студентами наши собеседники в целом довольны. Минимальный уровень английского при поступлении — 7 или 6 баллов по экзамену IELTS, на момент выпуска средний балл составляет 7.5 (хотя некоторые набирают и по 9.0, т.е. максимум). Университет совсем еще молодой, и в этом году состоялся первый выпуск. Если судить по результатам выпуска, то университет со своей задачей справляется неплохо: выпускники без особых проблем устраиваются на программы магистратуры в престижных американских и британских вузах. Однако оправдает ли эта система все вложенные в нее деньги, сумеет ли “Назарбаев Университет” стать связующим звеном между казахской и мировой академической средой или же просто превратится в центр экспорта талантливой молодежи, будет понятно лет через двадцать — пока остается лишь доверять пророческому видению президента Назарбаева.

Любопытно, что в какой-то момент на “Назарбаев Университет” вышел Ханбань и предложил организовать институт Конфуция с условием, что денег дадут только на три года вперед (в отличие от среднестатистического украинского или российского университета, спонсорство в “Назарбаев Университете” может влететь в копеечку), но при этом принимают участие в планировании учебной программы. “Назарбаев Университет”, естественно, отказался. Тем не менее, к ним уже начинают поступать студенты из Китая. Иностранные ученые здесь получают очень неплохие деньги (мне называли сумму 60 тыс. долл), причем специалисты, которых нашли на международном рынке труда, получают больше, чем сотрудники, найденные в Казахстане. В свою очередь, все вместе они получают в разы больше, чем преподаватели в обычных университетах, находящихся в подчинении Министерства образования (“Назарбаев Университет” министерству не подчиняется и существует по специально принятому закону).

Многие критикуют проект, замечая, что за те же деньги можно было бы существенно поднять уровень существующих университетов. И правда, денег действительно уходит много, поэтому второй такой университет открывать планов нет — хочется, чтобы “Назарбаев Университет” каким-то образом стал центром притяжения для других вузов, и чтобы они стали подтягиваться, ориентируясь на его положительный пример.

Несмотря на название, вмешательства в академическую жизнь со стороны хозяев мои собеседники не заметили. Основные решения по финансированию принимают коллегиальные органы, где половина членов — иностранцы. Характерно, что во главе структуры стоит японец Шиего Катсу, что очень здорово, поскольку назначение японца во главе университета позволяет избежать обвинений в повальной вестернизации и при этом слегка подчеркнуть азиатскую идентичность. Кстати, высшая школа государственной политики создана совместно с Lee Kuan Yew School of Public Policy Национального университета Сингапура, хотя ее будни, как можно судить, не обходятся без скандалов.

Национальный музей в Астане

В столице Казахстана наибольший интерес для нас представляли коллекции Национального музея. Здание выстроено с большим размахом, и на поддержание текущей работы музея, в котором работают 600 человек штатных сотрудников, денег, судя по всему, тоже не жалеют. Встречу нам устроили на самом высшем уровне: присутствовало начальство музея и даже заместитель министра обороны Казахстана, который неожиданно заинтересовался нами в связи с проектом по созданию военно-исторического музея в Казахстане. Одна из интересных мыслей, прозвучавших на встрече: за последние 7000 лет казахи сохранили 1/3 физико-антропологических черт, если судить по костным останкам. Очень красноречивый пример для тех, кто не верит, что археология и политика — смежные дисциплины. Вообще, уж насколько Казахстан большая, богатая и не обделенная историей страна, но и здесь современная национальная символика не обходится без археологического материала: реконструированный облик раскопанного в 1969 “Золотого человека” (IV-III вв. до н.э.; здесь и далее даты приводятся по каталогу Национального музея республики Казахстан) воспроизведен в виде монументальной скульптуры (Монумент независимости) в Алматах и помещен на купюру 5000 тенге. С подобными переплетениями археологии и националистической политики мы впоследствии неоднократно сталкивались и в Сибири.

Прием в Национальном музее
Прием в Национальном музее
Реконструкция одеяния из кургана Байгетобе (VIII-VII вв. до н.э.)
Реконструкция одеяния из кургана Байгетобе (VIII-VII вв. до н.э.)

Основная гордость музея — золото, а точнее, многочисленные и чрезвычайно богатые золотые нашивки на одеяниях вождей, обнаруженные при раскопках курганов VIII-III вв. до н.э. Разумеется, ткань, на которую нашивалось это золото, давно истлела, но по расположению золотых фрагментов при раскопках удается реконструировать внешний вид одеяния: количество золотых нашивок при этом столь велико, что порой они покрывают собой всю поверхность одежды. Раскопанный в Иссыкском кургане “Золотой человек” — самая ранняя находка, и именно по этой причине он наиболее прочто вошел в современный национальный миф. Однако с Иссыкского кургана все только началось: в 1999 г. был изучен курган Аралтобе (III-II вв. до н.э.), в начале 2000-х гг. — группа курганов Шиликты, а совсем недавно в 2009-2010 гг. — курган Талды-2. Таким образом, сегодня в Национальном музее можно увидеть целую коллекцию одеяний “золотых людей” (оригиналы украшений хранятся в сейфе, а посетителям доступны лишь качественно выполненные копии), и в будущем их число, вероятно, будет увеличиваться.

Старая столица и Государственный музей

Алматы — город, почти во всем непохожий на Астану. Подъезжая к центру из аэропорта, пробиваешься через длинные кварталы одноэтажных частных домов, составляющих здешний “частный сектор”. Так может выглядеть любой южный город на постсоветском пространстве, и немного странно думать, что находишься буквально в двух шагах от китайской границы.

Если в Астане практически во всем чувствуется незримое хозяйское участие, то в Алматах настолько же сильно ощущается его отсутствие. Город оставлен самому себе, возиться с ним у президента-визионера как будто нет желания, и здесь сложилась своеобразная атмосфера самодостаточной и неискоренимой провинциальности. Помимо двух-трех небоскребов, воздвигнутых для приличия в самом центре города, в остальном здесь сохраняется в неизменном виде советская застройка. В магазине “Академкнига” большой выбор эзотерической литературы московских издательств, и единственная в магазине книга по тюркской истории тоже издана в Москве. Радует только, что многие улицы, памятники и мемориальные надписи носят имя поэта Абая Кунанбаева, что вносит немного краски в серость советских топонимов.

Разница между Алматами и Астаной ощутилась наиболее остро в алматинском Государственном музее: его название почти полностью совпадает с названием нового музея в Астане, но различие между словами “национальный” и “государственный” неслучайно. Экспозиция здесь в целом сформирована еще в позднесоветское время. Если в Астане нас встретили на высшем уровне и, проведя с экскурсией, оставили фотографировать вволю, то здесь, приобретя в кассе специальный билет с правом фотографирования, мы в скором времени обнаружили, что это право распространяется лишь на главный музейный холл, в котором вообще ничего нет. Гардероб не работал. В основных тускло освещенных экспозиционных залах сидели смотрители, работа которых заключалась в том, чтобы время от времени кричать участникам нашей группы пронзительное “No photos!” Что ужасно, кажется, они привыкли к этой кошмарной работе, находя в ней смысл и чуть ли не удовольствие. Некоторые из участников нашей группы быстро поняли правила игры и рассредоточились по залу таким образом, чтобы можно было делать фотографии, не находясь в поле зрения у музейных смотрителей. После завершения осмотра вышли в основной зал (где можно фотографировать), и Джессика поинтересовалась, можно ли приобрести одну из книг, выставленных на витрине, расположенной в этом зале. Я обратился с этим вопросом к кассирше. Она ответила, что эти книги вышли из печати и в продаже их нет. На вопрос, можно ли просто открыть витрину и просто пролистать книги, ответила, что у нее ключей нет. А когда я спросил, нет ли человека, к которому можно было бы обратиться с просьбой открыть витрину, ответила, что такого человека не существует. На этом и закончилось наше посещение Государственного музея.

От музея “Золотого человека” до “Каз-Вегаса”

В Иссыкском музее, рядом с местом, где был обнаружен “Золотой человек” мы встретились с самым колоритным археологом за всю поездку, Бекмуханбетом Нурмуханбетовым. Здесь его зовут Бекен-ата, и он принимал участие в исторических раскопках 1969 г. Было очень любопытно наблюдать, как он в манере классического восточного радушия обращался по-русски к нашему Питеру.

Беседа Бекен-аты и Питера
Беседа Бекен-аты и Питера
Беседа Бекен-аты и Питера
Беседа Бекен-аты и Питера

Вторым пунктом программы было посещение группы наскальных надписей Тамгалы-тас на берегу реки Или. Говорят, до строительства Капшагайского водохранилища река была судоходной и отсюда сплавлялись на лодках из самого Китая. Место очень красивое, и последнее время оно пользуется заслуженной популярностью среди туристов.

Один из современных курьезов на полпути между Алматы и Тамгалы-тас — город Капчагай, флагман игорной индустрии Казахстана, который наши знакомые из “Назарбаев Университета” именуют “Каз-Вегасом”. Особенно западных коллег забавляют старые советские промышленные ангары, выкупленные под казино и наполовину переоблицованные под нужды индустрии развлечений, а наполовину оставленные в своем первоначальном заброшенно-индустриальном облике.

Типичный вид Каз-Вегаса
Типичный вид Каз-Вегаса

Покидая Алматы

Пока мы ехали в аэропорт, таксист поставил музыку из личной подборки, которая состояла из старой советской и эстрады, современных российских исполнителей и Джо Дассена. Слышать в такси Джо Дассена — это совсем не то, чего британцы ожидают, отправляясь на границу с Китаем, и это производит сильное впечатление.

Кстати, водитель рассказал интересную историю. Мол, был у них семейный дом на холме, а огород и проходящая мимо улица располагались внизу. И как-то они решили копать землю под погреб. Копали-копали, и напоролись на человеческий скелет, увешанный металлическими обручами. Как выяснилось, холм, на котором был построен их дом, представлял собой древний курган. Дед водителя приказал все закапывать обратно, т.к. тревожить могилу грешно. Впоследствии брат еще обнаружил еще два погребения по различным углам кургана, которые тоже не стали трогать. А потом они переехали, и теперь там, скорее всего, никто не живет.

О вреде университетов

Говорили с профессором Ли Лином 李零 из Пекинского университета. У него своеобразный карьерный путь: семь лет “трудового обучения”: два года сельскохозяйственных работ во Внутренней Монголии и пять лет в родной провинции Шаньси — и магистратура в Академии социальных наук. Ни университетского диплома, ни докторантуры он не заканчивал. И при этом — один из виднейших ученых в области древней иероглифики, палеографии и текстологии.

Когда я спросил его, как так получилось, ответил, что в деревне читал книги и мог книги заказывать, и, самое главное, прочитанное было с кем обсудить. Там же, в полевых условиях, начал заниматься обнаруженными в 1972 г. рукописями из памятника Иньцюэшань 銀雀山. Сейчас это воспринимается как фантастика: ни библиотеки тебе, ни инфраструктуры, ни даже минимально приемлемых условий для работы — и вот, сидит перед тобой человек, который самим своим существованием доказывает, что все это вообще не так важно.

Получается, для того, чтобы стать хорошим ученым, университет совершенно необязателен. И вообще, Ли Лин считает, что если ты молод и понимаешь, чем хочешь заниматься, то идти в университет — хуже, чем не идти. И даже из нынешних молодых ученых наиболее интересные часто происходят из самородков. И вообще, к формальному образованию он относится плохо, хотя и сам работает в университетской системе.

Еще спросил Ли Лина о том, как он относится к сравнительно недавней проблеме слишком большого числа публикаций слишком низкого качества. Отвечая, он посетовал на то, что студенты слишком активно пользуются компьютерами для поиска материалов — в итоге они ставят в статьях слишком много сносок на слишком большое количество мусора, стремясь показать свою осведомленность. В то же время, добротное исследование совсем не требует знакомства с большим числом статей, поэтому лучше бывает читать меньше, но лучше.